Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

ему некую «свободу», которая таит в себе очередные кандалы. И наоборот, от любого подлинного стихотворения исходит дух всецелой и действенной свободы – даже если эта свобода не упоминается в политическом или общественном ключе – и таким образом, это стихотворение способствует фактическому освобождению человека.

Мехико, февраль 1945

Приложения

Жоэль Гейро. Страсть свободы

Бенжамена Пере, которого в течение долгого времени недооценивали, оставляли без внимания, если не сказать презирали журналисты и университетские критики, зачастую называют проклятым поэтом сюрреализма. От этого весьма поверхностного восприятия необходимо отказаться, поскольку в отличие от проклятых поэтов XIX века Пере не только не творил в изоляции и при полном всеобщем непонимании, а наоборот, неизменно занимал место в первых рядах сюрреалистического движения, никогда не прекращая – даже в период сильнейшей раздробленности группы во время Второй мировой войны и в течение собственной ссылки в Мексике – переписываться с Бретоном, обсуждая с ним направленность, которую надлежит придать их борьбе в условиях военных и послевоенных потрясений. Эта аура «проклятия» скорее была следствием его безоговорочного отказа от любого вида уступок и компромиссов с какой бы то ни было властью, притом особенную ненависть он питал к сторонникам сталинизма и религии.

В ныне знаменитой фотографии «Наш сотрудник Бенжамен Пере оскорбляет священника», размещённой на развороте с его стихами в 8-м номере «Сюрреалистической революции», сосредоточена вся провокационная сила, которую ближайший соратник Андре Бретона приписывал само́й поэтической деятельности. Ибо для Пере ответственность поэта за то, что он пишет, должна проявляться в его поведении и в его действиях. Нельзя притязать на революцию языка и самих условий человеческой восприимчивости, не нанося удар по всему тому, что символизирует и контролирует восприимчивого человека и процесс его уродования. Чтобы понять тот глубокий смысл, который такие люди, как Бретон и Пере, вкладывают в слово «поэзия», необходимо рассчитаться за них со школьной программой, определяющей сюрреализм всего лишь как очередной этап истории искусства и литературы. Возникнув из дадаизма, который уже сам по себе был отрицанием искусства, причём отрицанием настолько радикальным, что окончиться оно могло только пустотой, сюрреализм задумывался с самого начала как нечто, находящееся по ту сторону искусства и литературы. И если его участники и прибегали к литературным формам, таким как стихотворение, сказка, рассказ, или к художественным средствам выразительности, как, например, живопись, скульптура и кино, то делали они это исключительно в рамках изыскания, охватывающего саму жизнь и нацеленного на то, чтобы расширить знание человека о его собственных возможностях. Хотя это изыскание и касалось духовной области, оно не только не отвергало необходимость разрушить общественный порядок, которым правит так называемый политико-экономический разум, но и предусматривало эту необходимость и всячески ей содействовало.

Такой краткий экскурс, быть может, позволит лучше понять значение задач, которые Пере формулирует в «Бесчестии поэтов». Эта брошюра, изданная в феврале 1945 года[17] незадолго до того, как нацистская Германия потерпела поражение, представляла собой ответ на анонимную антологию поэзии движения Сопротивления, подпольно опубликованную в 1943 году в издательстве «Миньюи» под общим заголовком «Честь поэтов». С некоторыми дополнениями и вариациями антология была переиздана на следующий год в Рио-де-Жанейро, и на этот раз в ней были обозначены имена авторов, среди коих оказался новообращённый в сталинизм давний друг Пере Поль Элюар, а также Жорж Юнье, Франсис Понж и такие христианские поэты, как, например, Лоис Массон и Пьер Эмманюэль. Именно это издание попало в руки к Пере, и он открыто признаёт, что не придал бы таким дежурным стихам ни малейшего значения, если бы авторы не раскрыли своих имён. Первостепенное участие в сборнике Элюара, с которым Пере тесно сотрудничал на заре сюрреализма, вынудило последнего высказать мнение по поводу того, что казалось ему настоящим предательством. Предательством по отношению к утверждённой независимости поэтического действия, которое не может быть подчинено никакой внешней цели. Собственно на основании именно этого принципа независимости сюрреалистам, и Элюару в том числе, пришлось исключить из своих рядов Арагона, когда тот в 1932 году подстроился под ждановские тезисы, принятые в Москве. И вот такая же интеллектуальная сдача позиций повторяется и усугубляется десять лет спустя: если в пролетарском искусстве поэзия или живопись используются для образования общественных масс, то «поэты» Сопротивления считали, что поэзия должна воспевать патриотические чувства и участвовать в борьбе против захватчика. И это – ценой полного отрицания того, что составляло вклад в освобождение современной поэзии, ценой возврата к безнадёжно устаревшим формам, вплоть до александрийского стиха и рифмы в каком-нибудь стихотворении Арагона или до самых избитых тематик, в которых патриотизм в духе Деруледа[18] смешивался с неприемлемыми восторженными отсылками к религии. Для Пере же поэзия, напротив, – «истинное дыхание человечества, источник всех знаний и само знание в чистом виде»; её нельзя превратить в орудие, пусть даже ради наивысшей цели. В такой игре и цель, и поэзия имеют все шансы проиграть. Однако в то время, когда звучит голос Пере, цель и та весьма сомнительна. Ни в коем случае не отрицая необходимость сопротивления нацизму – всё же не стоит забывать, что Пере отправился сражаться с франкизмом в Испанию – он в этом 1945 году, когда Национальный комитет писателей, попавший в руки к сталинистам, верховодит культурой, резонно задаётся вопросом о том, что за свобода родится из союза певцов национализма и ревнителей религии.

Отказываясь от искусства ради искусства, равно как и от предвзятой поэзии, поэт не теряет интереса к миру; и именно в той степени, в коей он сохраняет избирательность своего слова и выразительных средств, он и способен воспринимать волшебство в жизни. Так, например, в этих строчках из статьи «Слово предоставляется Пере» мы видим, сколь спасительным стало для Пере созерцание того, как в замалёванных синей краской окнах его тюремной камеры в Ренне появлялись похожие на сны изображения, в которых он увидел, точно некое предзнаменование, день своего освобождения.

Всю свою жизнь Бенжамен Пере развивал до высшего предела две человеческие способности: способность создавать и способность оказывать сопротивление. Без маски и без наивности, в самом центре потока поэтического слова и критического жеста он никогда не отрекался от страсти свободы.

Жизнь Бенжамена Пере

4 июля 1899. Бенжамен Пере родился в Резе, неподалёку от Нанта. Его отец, чиновник, выходец из департамента Ло, у матери наполовину бретонское, наполовину вандейское происхождение. Бенжамен растёт непоседливым ребёнком и строптивым школьником; в возрасте четырнадцати лет учится на чертёжника, но диплома не получает.