Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

у него по-прежнему есть. Успех, коим пользуется глупейшая сентиментальная литература, приключенческие романы и т. д., свидетельствует об этой потребности. Но мир, наводняющий рынок дешёвыми побрякушками, может предоставлять массам поэзию только по аналогичной цене, заворачивая в придачу сухой тюремный хлеб, а хозяева между тем поглощают аппетитные блюда и время от времени позволяют себе окунуться в истинную поэзию. Время от времени – потому, что та жизнь, которую они ведут, располагает их к поэтическим порывам едва ли больше, чем их рабов. По сути, в наши дни поэзия превратилась в почти исключительную привилегию небольшого числа людей – единственных, кто ещё более или менее ясно чувствует в ней необходимость.

Такая поддельная поэзия, скроенная под нужды масс, сочиняется не только для того, чтобы удовлетворить их потребность собственно в поэзии, но и чтобы создать определённый предохранительный клапан, регулирующий духовное давление, предложить им своего рода отдушину, призванную отчасти заменить их угасшую религиозную веру и направить в безопасное русло их жажду иррационального. Хозяева считают религию необходимой народу, и, руководствуясь теми же соображениями, они полагают, что истинная поэзия может содействовать освобождению людей, и посему она вредна не только для народа, но и для всего общества в целом, так как поэзия, по их подозрениям, обладает подрывной силой. В итоге они стараются – надо сказать, небезуспешно, – задушить её, сооружая вокруг неё настоящую зону тишины, где она чахнет и распадается.

Наконец, постоянно уменьшающееся число поэтов (хорошо, что они ещё вообще остались!) подчёркивает разрыв между поэтами и массами и в очередной раз указывает на агонию нынешнего общества. Напрашивается аналогия между нашим временем и закатом французского феодального общества, которое, хотя оно и было отмечено расцветом философской мысли, формирующей интеллектуальную основу нового зарождающегося социума, не дало миру ни одного поэта за весь XVIII век. Всё, что на тот момент незаслуженно называлось романтизмом, несколькими годами позже рассыпалось тонким слоем пыли по носилкам богачей и парикам, забытым в углах подвалов.

Романтизму же было суждено вновь обрести волшебство и наделить поэзию революционной значимостью, которую она сохранила вплоть до сегодняшнего дня и которая позволяет ей жить жизнью изгнанника, но всё-таки жить. Ибо поэт – и я не говорю о шутах всех мастей – не может считаться поэтом, если он не противостоит с безоговорочным нонконформизмом миру, в котором живёт. Он восстаёт против всех, не исключая и революционеров, которые, выступая на сугубо политической территории и тем самым произвольно изолируя её от всей совокупности культурного движения, ратуют за подчинение культуры целям социальной революции. Нет ни одного поэта, ни одного художника, осознающего своё место в обществе, который бы не считал, что эта необходимая и не терпящая отлагательств революция – ключ к будущему. Однако беспрекословное подчинение поэзии и всей культуры политическому движению кажется мне столь же реакционным жестом, как и желание отгородить одно от другого. «Башня из слоновой кости» – всего лишь решка обскурантистской монеты, а её орёл – это так называемое пролетарское искусство, или же наоборот, неважно. Если в реакционном лагере из поэзии хотят сделать светский аналог религиозной молитвы, то революционеры чересчур часто путают её с рекламой. У современного поэта нет иного выхода, кроме как быть революционером или не быть поэтом, ибо он беспрестанно вынужден нырять в неизвестность; вчерашний шаг никоим образом не освобождает его от завтрашнего, ведь каждый день всё надо начинать заново, и всё, что он завоевал во сне, рассеивается, точно пыль, при пробуждении. Для него не существует роли отца семейства, а есть лишь бесконечные новые приключения и риск. Только такой ценой он может называть себя поэтом и притязать на законное место на самом острие культурного движения – там, где не получишь ни похвал, ни лавровых венков, а будешь лишь бить изо всех сил, пытаясь разрушить постоянно вырастающие преграды привычек и рутины.

Сегодня он может быть только проклятым. Это проклятие, которое посылает ему современное общество, знаменует его революционную роль; но он выйдет из своего вынужденного уединения и окажется во главе общества, когда после сокрушительных потрясений оно, наконец, признает единое человеческое происхождение поэзии и науки. И тогда поэт при всеобщем активном и пассивном содействии будет создавать волнующие и волшебные мифы, которые отправят целый мир на штурм неизвестности.

Бесчестие поэтов

Если задуматься о первоначальном значении поэзии, погребённом под ворохом мишуры сегодняшнего общества, то можно прийти к выводу, что поэзия – это истинное дыхание человечества, источник всех знаний и само знание в чистом виде. В ней сосредоточилась вся духовная жизнь человека с того самого мгновения, как он начал осознавать свою природу; в ней ныне мерцают его величайшие творения, и словно вечно плодородная почва она хранит в себе нескончаемый запас алмазов и грядущих урожаев. Этого многоликого ангела-хранителя мы называем то любовью, то свободой, то наукой. Поэзия всесильна, она бурлит в эскимосском мифическом сказании, вспыхивает в любовном письме, бьёт пулемётной очередью по взводу, который расстреливает рабочего, испускающего последний вздох социальной революции, то есть свободы, искрится в открытии учёного, истекая кровью, томится во всех, даже в самых бестолковых вещицах, претендующих на причастность к ней, а память о ней, чествование, которое норовит превратиться в панихиду, ещё пронзает иссохшие, как мумия, слова священника, её убийцы, коему внимает слепой и глухой верующий, пытаясь отыскать её в могиле догмы, где от неё остался лишь иллюзорный прах.

Её бессчётные хулители, настоящие и мнимые жрецы, ханжи такие, за которыми не угнаться священникам всех церквей вместе взятых, лжесвидетели всех времён, клеймят её за то, что она, дескать, позволяет уйти, убежать от реальности, хотя она и есть реальность, сама её суть и её возвеличивание. Но поскольку они не способны постичь реальность во всей её полноте и с её сложным устройством, то они замечают лишь самые жестокие и сиюминутные её проявления. Они видят измену, ни разу не испытав любви, они смотрят на самолёт-бомбардировщик, не вспомнив об Икаре, они читают приключенческий роман, не ощущая той вечной поэтической жажды, исконной и глубинной, которую этот роман тщетно пытается утолить. Они презирают мечты, предпочитая им свою реальность, как будто мечта не может быть одной из ярчайших её граней, они воспевают действие и отвергают созерцание, как будто первое без второго не станет просто спортом, таким же бессмысленным, как и любой другой спорт. Прежде они противопоставляли дух материи, а своего бога – человеку; сегодня же они защищают материю от духа. В сущности, они заставили интуицию прислуживать разуму, не помня