Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

с завистью. Это вовсе не означает, что такой иллюзии удастся сохранить в себе черты религиозного обмана, восполняя небесными радостями чудовищную нищету рабской жизни. Нет, подобная иллюзия живёт в мире насилия и ужаса, неизбежный конец которого уже близок. Задачей зарождающегося нового мира станет уничтожение земного ада, необходимое для того, чтобы можно было спустить на землю райское совершенство религиозных небес и превратить его в относительный человеческий рай. Для адской жизни требуется райское утешение, и точно так же мир более гармоничный, чем наш, предполагает существование восторженной иллюзии, черпающей силы из самой жизни будущих поколений, которые сделают этот мир лучше. Такая коллективная иллюзия, вечно неудовлетворённая, переменчивая и обновляющаяся, или, скорее, такое желание, удовлетворение которого ещё больше его разжигает, станет жемчужным ожерельем на шее женщины, не знающей бесконечных хлопот о пропитании и крове, и поэтому не ищущей спасения в молитве к небесам. Эта иллюзия – роскошь, которая так же далека от пособия по безработице, как жемчужное ожерелье, и так же далека от религиозного утешения, как восторженное стремление к волшебству.

Можно убедиться, что примитивный миф, не прибегающий к утешению и описывающий лишь основные табу, и есть поэтическая восторженность. Причина того проста: разделение труда ещё не успело привести к ощутимым различиям между членами племени, и эти люди образуют почти однородную общность, где первичные потребности – а других у них ещё пока нет – более или менее удовлетворены. Как бы то ни было, одни не умирают от голода, а другие на их глазах не лопаются от обжорства.

Не секрет, что нравственные ограничения и законы, которые их впоследствии утверждают, нацелены на то, чтобы приукрасить и оправдать неравенство положений, формируемое самим обществом по мере развития. Как только мир предложил ликвидировать их по принципу «каждый по способностям, каждому по потребностям»[12], надобность в божестве, которое бы иллюзорно восполняло социальное неравенство, исчезает. Религия постепенно распадается, но поэтический миф, очистившись от религиозного содержания, не становится от этого менее необходимым. В конце концов, если религии удаётся уцелеть, то потому лишь, что она с горем пополам, зато по доступным ценам удовлетворяет потребность в волшебстве, которую народ продолжает сохранять в потаённых закоулках своей души. Уже сейчас мы видим попытки создания частных атеистических мифов, лишённых какой бы то ни было поэзии и предназначенных для того, чтобы поддерживать и направлять в нужное русло религиозный фанатизм, свойственный в латентной форме массам, которые потеряли связь с божеством, но при этом по-прежнему нуждаются в религиозном утешении. Тридцать или сорок столетий назад лидера-сверхчеловека, практически обожествлённого при жизни, вознесли бы на какой-нибудь Олимп, если бы ему довелось умереть на вершине славы. Разве Гитлер не считает себя «посланником божиим», эдаким германским мессией, и разве Сталин не требует, чтобы его называли «солнцем народа», возомнив себя – даже больше, чем инки – сыном солнца? Разве и тот и другой не наделили сами себя божественной непогрешимостью? Эти попытки присвоения божественных качеств реальным людям, окружённым ореолом славы и сверхъестественными добродетелями, свидетельствуют о том, что тяжёлые материальные условия, порождающие необходимость религиозного утешения, всё ещё соседствуют с заплутавшей религиозной тревогой, которую необходимо направить в сторону лидера.

«Поэзия должна твориться всеми, а не одиночками»[13]. Не возникает сомнений, что это наставление Лотреамона однажды будет услышано, ведь поэзия уже сейчас является плодом активного и пассивного сотрудничества целых народов. Интересующие нас мифы, легенды и народные сказки – очевидное тому доказательство.

Если, согласно общепринятой точке зрения, первобытные общества представляют собой детство человечества, то сегодняшний мир – это его срок в исправительной колонии, его каторга. Двери тюрем раскроются, и человечество узнает, как молодо оно перед лицом свободы. В древних мифах и легендах выражается свобода духа тех народов, которые их сочинили, – свобода столь необозримая, что очень немногие способны её принять, не отвергнув её как бред. Однако нам может показаться, что эти творения остались позади нас, в глубине тёмного подвала, в котором мы живём. Тем не менее в другом конце, у выхода, уже не столь далёкого, видится свет – такой яркий, что наши глаза ещё не в состоянии различать предметы, которые купаются в его лучах и которые человек едва ли может себе представить в этом сиянии.

Я не стану углубляться в произвольные гипотезы, способные завести нас в поля утопии, но всё же можно предположить, что человек, освободившись от нынешних материальных и нравственных ограничений, познает эпоху свободы – и я имею в виду не только материальную свободу, но и свободу духа – такую, какую нам трудно даже вообразить.

Первобытный человек ещё не знает себя, он себя ищет. Современный человек сбился с пути. Завтрашнему предстоит прежде всего вновь себя найти, узнать заново, принять самого себя со всеми противоречиями. И такая возможность у него будет. Скорее всего, она есть у него уже сейчас, но он не может ею воспользоваться, поскольку не чувствует свободы мысли, задыхаясь под слоем пыли. Если вчерашний человек, не ведая иных границ мысли, кроме как собственное желание, сотворил в битве против природы эти восхитительные легенды, что же тогда сможет создать завтрашний человек, осознающий свою природу и обретающий всё большую власть над миром духа, свободного от каких бы то ни было оков?

Эти мифы и легенды родились как результат коллективного поэтического творчества в обществе, в котором едва заметные социальные неравенства ещё не успели привести к ощутимому угнетению, и таким же образом коллективная поэтическая деятельность станет возможной лишь в мире, освобождённом от всех видов угнетения, в мире, где поэтическая мысль вновь станет для человека столь же естественной, как взгляд или сон. Такой будет «прогрессивная универсальная поэзия», о которой писал Фридрих Шлегель около 150 лет назад. Эта поэтическая мысль, развиваясь без каких-либо ограничений, создаст захватывающие мифы, мифы, исполненные чистого волшебства, поскольку волшебство перестанет быть для неё чем-то ужасным. В новых мифах не останется и следа от религиозного утешения, потому что оно потеряет всякий смысл для мира, живущего в поисках извечно провоцирующей, искушающей и заведомо недостижимой химеры совершенства.

Не стоит думать, что целый народ непосредственно примет участие в поэтическом творчестве, однако оно, вместо того чтобы быть привилегией нескольких отдельных личностей, станет жизнью и философией обширных групп людей, воодушевляемых всем населением целиком, так как поэты восстановят с ним связь, разорванную множество столетий назад. Нищенское существование, на которое обречено сегодня всё население, отстраняет его – как уже было замечено раньше – от всякого рода поэтической мысли, хотя скрытое стремление к поэзии