Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

Враги поэзии всегда были одержимы идеей подчинить её своим насущным целям, раздавить её под тяжестью их бога или – как теперь – приковать её к провозглашению нового коричневого или «красного» божества – точнее, красно-коричневого, цвета запёкшейся крови – ещё более кровавого, чем предыдущее. Для них жизнь и культура сводятся к понятиям полезного и бесполезного, причём подразумевается, что полезное должно походить на мотыгу, которой орудуют им на благо. Поэзия для них – это излишество богачей, аристократов и банкиров, и если она хочет стать «полезной» народным массам, ей следует смириться с уделом «прикладных», «декоративных», «бытовых» и прочих подобных искусств.

Инстинктивно они всё же чувствуют, что поэзия – это та самая точка опоры, о которой говорил Архимед, и боятся, как бы перевёрнутая земля не упала им на голову. Отсюда и стремление обесценить её, лишить какой бы то ни было эффективности и возвеличивающей силы, предоставив ей лицемерно утешительную роль сестры милосердия.

Но поэт и не должен поддерживать в другом призрачные земные или небесные чаяния или же обезоруживать души, внушая им безграничное доверие к отцу или к лидеру, любая критика в адрес которого равнозначна святотатству. Отнюдь, именно поэт обязан произносить неизменно кощунственные слова и во всём святотатствовать. Прежде всего, он должен осмыслить свою природу и место, занимаемое им в мире. Как изобретатель, для которого каждое открытие – это лишь ступень на пути к следующему открытию, он должен не покладая рук бороться с гнётом богов, неистово стремящихся удержать человека в рабстве у провидения и общественных сил, дополняющих друг друга. Таким образом, он становится революционером, но не из тех, что противостоят сегодняшнему тирану – чьё правление губительно, на их взгляд, лишь постольку, поскольку оно вредит их собственным интересам – и прославляют завтрашнего притеснителя, которому они уже прислуживают. Нет, поэт борется против любого вида угнетения: прежде всего против угнетения человека человеком, но также и против подавления мысли религиозными, философскими или социальными догмами. Он сражается ради того, чтобы человек мог обрести бесконечно совершенствуемые знания о самом себе и о вселенной. Это не означает, что он хочет подчинить поэзию какой-либо политической или даже революционной деятельности. Но сама сущность поэта делает его революционером, который должен сражаться на всех фронтах: в поэзии, пользуясь соответствующими средствами, равно как и в сфере общественных выступлений. Никогда не следует смешивать эти два поля деятельности, в противном случае вновь возникает та путаница, которую необходимо искоренить, и, как следствие, поэт перестаёт быть поэтом, то есть революционером.

Во́йны, подобные той, что выпала на нашу долю, возможны лишь при взаимодействии всех регрессивных сил, и они знаменуют, помимо всего прочего, торможение культурного развития, парализованного теми регрессивными силами, для которых культура представляла угрозу. Мысль слишком очевидная, чтобы пускаться в дальнейшие объяснения. Это временное поражение культуры неизбежно приводит к триумфу реакционного духа и прежде всего религиозного обскурантизма, бессменно венчающего все виды реакции. Пришлось бы как следует углубиться в историю, чтобы найти какой-нибудь период, когда Бог, Всемогущий, Провидение и т. д. так же часто, как сегодня, сходили с уст глав государств или упоминались в связи с ними. Черчилль не произносит почти ни одной речи, не заручившись божьим покровительством, Рузвельт в этом ему не уступает, де Голль ищет защиты у Лотарингского креста[14], Гитлер каждый день поминает Провидение, а митрополиты всех сортов денно и нощно славят Господа за сталинские благодеяния. Подобные жесты далеко не единичны, более того, такое поведение усиливает общее движение в сторону упадка и вместе с тем свидетельствует о панических настроениях. Во время предыдущей войны французские священники торжественно заявляли, что Бог не может быть немцем, а их собратья по другую сторону Рейна приписывали Господу германскую национальность, и никогда ещё во французских церквях не было, к примеру, столько прихожан, сколько их появилось с началом нынешних военных действий.

Каковы причины этого возрождения фидеизма? Во-первых, отчаяние, вызванное войной и всеобщей нищетой: на земле человек больше не видит выхода из своего ужасного положения или он пока что не видит выхода и ищет в несуществующем небе утешения в бедах, которые из-за войны приобрели колоссальные масштабы. Однако в нестабильный период, называемый мирным, те материальные условия человечества, которые изначально служили поводом для создания утешающей религиозной иллюзии, продолжали существовать, хоть и в менее выраженном виде, и настоятельно требовали удовлетворения потребностей. Общество руководило медленным распадом религиозного мифа, не сумев предложить людям взамен ничего, кроме гражданских сахарозаменителей: партии или вождя.

Одни, столкнувшись с такими эрзацами, оказываются из-за войны и сложившихся обстоятельств в полной растерянности, и единственное, что им остаётся – это возврат к простейшей религиозной вере. Другие, посчитав их недостаточными или устаревшими, пытаются либо заменить их новыми мифическими средствами, либо возродить старые мифы. Отсюда и всемирный расцвет христианства, с одной стороны, и родины и вождя – с другой. Но выступая в качестве религии, а также будучи её собратьями и соперниками одновременно, родина и вождь могут управлять умами только методом принуждения. Их сегодняшняя победа, последствие страусиного рефлекса, не только не является признаком бурного возрождения, но и предвещает их неминуемый конец.

Это воскрешение Бога, родины и вождя также стало результатом крайнего смешения умов, которое породила война и которое поддерживается людьми, извлекающими из этого выгоду. Следовательно, интеллектуальное брожение, вызванное той ситуацией, где человек предпочитает плыть по течению, ведёт исключительно к застою и обладает отрицательными характеристиками. Оно приносит сугубо реакционные плоды, будь то «поэзия» фашизма, антифашистской пропаганды или религиозных славословий. Точно афродизиаки, предназначенные для старика, они на мгновение возвращают обществу силы лишь затем, чтобы быстрее его убить. Эти «поэты» ничего не привнесли, например, в созидательную революционную мысль II года[15] или 1917 года в России или же в философию средневековых мистиков и еретиков, поскольку они культивировали искусственную восторженность масс, в то время как революционеры и мистики были детищем истинной и глубокой коллективной восторженности, которая проявлялась в каждом их слове. Стало быть, они выражали мысли и надежды целого народа, впитавшего в себя общий миф или охваченного единым порывом, а «поэзия» пропаганды силится оживить миф, бьющийся в предсмертной агонии. Эти гражданские песнопения обладают теми же наркотическими свойствами, что и их религиозные покровители, от коих они напрямую унаследовали свою консервативную функцию, ведь если мифическая, а затем и мистическая поэзия создаёт божество, то гражданское песнопение это божество просто эксплуатирует. Точно так же революционер II или 1917 года сформировал новое общество, а сегодняшний патриот или сталинист