О евреях и словах - Амос Оз

было еще слаще, справляем веселый праздник, на котором все вместе вслух читаем свиток, носящий имя Эсфири, одной из двух еврейских женщин, чьими именами названы библейские книги (в случае Эсфири совершенно незаслуженно, по нашему мнению). Да и сама история праздника не очень-то нравственна, хотя по-человечески увлекательна: это повесть о власти и лжи, страхе и похоти, надругательстве и кровопролитии. А также о духе народа, жертвоприношении, героическом коллективном спасении. Так рождается праздник Пурим; в еврейском календаре он становится рядом с древним Песахом. Вскоре за ним последуют и другие «памятные» праздники, каждый со своим письменным отчетом о напасти, которую удалось отвести, каждый со своими восхитительными лакомствами; книга и еда равно царят на столе. Вот уже две с половиной тысячи лет еврейские дети объедаются праздничными лакомствами и в то же время неотрывно внимают историям о неминуемой гибели и чудесном спасении, сами читают и декламируют их. Вот краткий пересказ еврейского праздника: «Они хотели нас убить, мы выжили, а теперь давайте поедим».

Каким чудом эта семейная святыня текстовой памяти смогла продержаться двадцать пять веков? Мы думаем, что это как-то связано с сочетанием хлеба и книг. С уникальным явлением — неким словесным материнским молоком. Со способностью объединять священный обет и семейный обед. Мы считаем, что праздничный стол существовал задолго до синагогальной кафедры и письменного стола ученого.

Но давайте отставим тарелку с едой — на время. Попросту говоря, наш тезис таков: чтобы остаться еврейской семьей, семья эта была вынуждена крепко держаться за слова. Не за любые слова, а на те, которые пришли из книг.

Еврейские родители не просто рассказывали истории, законы и принципы вероучения в семейном кругу; они читали их. Даже если члены семьи не имели собственных книг, произносимые ими ритуальные тексты пришли именно из книг. В поздней Античности и в Средневековье папирус и пергамент были весьма дорогими предметами обихода, и странно было бы предполагать, что в каждом еврейском доме Северной Африки или Европы мог отыскаться хотя бы один такой артефакт. Но в синагоге хранился свиток Торы — в позолоченном шкафу, у восточной стены, обращенной к Иерусалиму. И кто-нибудь из живущих по соседству — раввин, школьный учитель, врач, богатый купец — уж точно владел хотя бы несколькими священными книгами и раввинистическими сочинениями. Так что люди имели доступ к текстам, чтение вслух и декламация были в порядке вещей, а значит, содержимое этих текстов знали в каждом еврейском доме.

Даже если на много миль вокруг не было ни одной синагоги и ни одного раввина, кто-нибудь из семьи всегда мог прочесть наизусть несколько отрывков из Торы, несколько важнейших стихов, основные формулировки и костяк Истории. Или хотя бы спеть традиционный напев. Люди все-таки умудрялись передать потомству письменное наследие, пусть и в устной форме. Даже не имея книг, даже еле-еле умея читать, евреи всегда оставались текстовой цивилизацией.

С другой стороны, если еврейское семейство было зажиточным, как у Гликель из Гаммельна (она родилась в XVII веке в гамбургской купеческой семье), то дочери тоже получали образование, даже ходили в хедер для девочек. «Мой отец просвещал своих детей, как сыновей, так и дочерей, в вопросах небесных и земных», — писала Гликель. Впоследствии она стала деловой женщиной и ненасытной читательницей. Читала в основном на идише (который она и ее современники называли тайч), но владела также и древнееврейским и, вероятно, немецким. Как следует из писем Гликель, содержимое ее книжной полки было, по не зависящим от нее причинам, не слишком разнообразным, но тем не менее оно свидетельствовало об интеллектуальном чревоугодии: идишский перевод Библии, этические трактаты, практические пособия, хроники еврейского быта и преследований евреев, пословицы, басни, сказки — довольно-таки широкий ассортимент произведений для светских читателей, — а помимо этого, литература для образованных женщин: сборники молитв о милости (тхинес) и чрезвычайно популярная Цэна у-рэна. Эта книга, составленная Яаковом бен Ицхаком Ашкенази, давала просвещенным женщинам, подобным Гликель, возможность заглянуть в мир талмудических и раввинистических толкований — они размещались на странице параллельно оригинальному тексту Писания. Жизнь Гликель из Гаммельна — исключение из общего правила: она была богатой, влиятельной женщиной и одаренной писательницей (ее записки сохранились), однако книги, что она читала, были доступны очень многим еврейским женщинам, а также мужчинам, не принадлежащим к раввинистической традиции непосредственно. Эта идишская домашняя библиотека, в отличие от своих аналогов на других европейских языках того времени, была тесно связана с домашними библиотеками еврейских ученых, а потому могла служить источником знаний для светских людей, стремящихся к интеллектуальному развитию.

В то время как другие традиционные общества сохраняли свою память с помощью схемы «родитель — история — ребенок», еврейский способ выглядел так: «родитель — книга — история — ребенок». Помимо сюжетной и этической составляющих, еврейские истории имели еще и юридическую: они знакомили слушателя с Божьими законами и сводами весьма запутанных правил на разные случаи жизни. Таким образом, с помощью историй ребенку прямо на дому прививалась культура поведения. Тексты книг, закоснелые и трудные для понимания, зато насыщенные и долговечные, отдавались в ушах детей. Разумеется, многие слова приобрели циклический характер, их перечитывали и произносили снова и снова. Еврейский календарь определяет ежедневно, еженедельно, ежемесячно и ежегодно повторяемые тексты. Повторение, конечно, может исчерпать творческую энергию, однако оно также имеет странное свойство закреплять, подпитывать и даже удивлять. Вновь и вновь произносимые строки иногда порождают музыку; еврейская музыкальная традиция во многом основана на звучании повторяемых слов. Дети способны усваивать и запоминать такие текстовые созвучия как любимые колыбельные, на всю жизнь.

Еврейские родительские обязанности включали в себя (а может, и по сей день включают) уникальный академический аспект. «Статус» родителя предполагал некоторый уровень преподавания, основанного на текстах, а «статус» ребенка — необходимый минимум учебной деятельности, хотя бы умение продекламировать несколько основных формул. Это было залогом выживания культуры. Стереотипы XX века, особенно распространенные в США и в некоторой степени — в Израиле, представляют еврейских родителей, главным образом матерей, как властных, чересчур эмоциональных людей, развивающих в ребенке тревожность и чувство вины. Нас, авторов этой книги, не смущают шутки о еврейской маме — они бывают очень ласковыми, а порой и весьма смешными, — но мы смотрим на ситуацию в другой исторической перспективе. В еврейских родительских генах и впрямь заложен великий страх (на то есть множество причин) и внушительный набор требований. Это насыщенная родительская программа, отягощенная смысловой нагрузкой.

Детям предстояло унаследовать не только веру, но и общую судьбу, не только нестираемый след обрезания, но и библиотечный штамп. Молодежь