О евреях и словах - Амос Оз

должна была не только проходить общечеловеческий цикл обучения — смотреть на старших и подражать им, учиться работать или сражаться, внимать древним сказкам и песням, сидя у камина. Устная традиция и физическое подражание — это еще не все. Нужно было еще и читать книги.

Итак, на протяжении многих веков еврейских детей — как мальчиков, так и девочек — знакомили с письменными текстами: кусочками Библии, странным древнееврейским словом, несколькими благословениями и молитвами. Дома, в синагоге, в классной комнате всегда находились два или три поколения одновременно. Таким образом, слова, песни и ритуалы могли переходить из уст в уста. Наряду с обычными практиками воспитания детей (формирование привычек, наработка навыков, традиция рассказывать истории) старшие поколения также заботились о том, чтобы их дети и внуки приняли смену, то есть тексты. «Чтобы дать в наследство любящим меня, есть (у меня добро), и сокровищницы их наполню», — гласят Притчи Соломоновы, а рабан Йоханан удачно применяет эту фразу к книжному наследию.

Еврей Иисус из Назарета сказал своим ученикам: «Пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Повеление звучит очень по-еврейски, но аргументация по сути своей абсолютно христианская: она основана на предположении, что наименее образованные люди наиболее чисты душой. Она связывает невежество с невинностью.

А вот еврейская традиция, как правило (в некоторых хасидских притчах встречаются исключения), не видит в необразованном ребенке ничего ангельского. Еврейские ангелы (малахим) — Божьи слуги, абстрактные сущности, представляющие знание, истину, правосудие и мир; возможно, они крылаты, но неосязаемы и не имеют ничего общего с пухленькими младенцами-херувимами из христианского изобразительного искусства. И дети — не ангелы. В еврейских общинах маленькие дети уже были учеными. Талмуд ласково называет их «малышами-школьниками» (тинокот шель бейт рабан). Очарование этих детей заключалось в их учебе, в том, как они лепечут алфавит, а вовсе не в их невинности.

Соломон, или кто бы то ни было, написавший «Притчи» (автор, явно одержимый идеей мудрости, главным образом своей собственной), сказал, что «сын мудрый радует отца, а сын глупый — огорчение его матери». Возможно, «глупый» сын (ксил) — это совсем уж крайний, безнадежный случай, но даже если взять простое слово «невинный» — там, оказывается, что и там все не так уж невинно. Изначально этот библейский термин означал «цельный» или «незапятнанный» и мог применяться как к жертвенному животному, так и к праведному человеку. Но впоследствии, в пасхальной Агаде, слово там — что показательно — стало обозначать простофилю. Ребенка, которого следует терпеливо обучать еврейской традиции. Невежество и наивность не являются достоинствами. Для евреев не существует никакой sancta simplicitas.

Почему самое любимое еврейское занятие — спрашивать?

В библейском иврите не было вопросительных знаков, но Книга Книг полна вопросов. Мы не считали их, но, судя по частоте употребления слов «что», «как», «кто» и «почему», вполне возможно, что Библия — самая вопросительная из священных книг. Разумеется, многие из этих вопросов являются риторическими, их смысл в том, чтобы славить Бога. Сам Бог — великий почемучка. Ответы на некоторые из Его вопросов могут показаться очевидными, но это не так. Даже нынешние читатели порой бьются над ними, как над сложными мучительными загадками. Вот первые в истории вопросы:

Бог — Адаму: «Где ты?» и «Кто сказал тебе, что ты наг?»

Бог — Еве, а впоследствии — Каину: «Что ты сделала (сделал)?»

Бог — Каину: «Где брат твой Авель?»

И Каин, первый в истории человек, ответивший вопросом на вопрос, и притом в вопиюще непочтительном тоне, вот уж хуцпа из хуцп: «Разве я сторож брату моему?»

Да, брат, ты таки сторож. Или нет?

И ребенок читает. Это не детская литература. Детская литература — современный феномен. В тех, старых еврейских школах мальчики читают о Еве, Змее и Адаме, о Каине и Авеле; они читают вопросы и задают новые. Им приходится воспринимать ответ Каина с той же самой позиции, что и Бог, и взрослые.

Другие библейские вопросы свидетельствуют о так свойственной людям обидчивости — причем зачастую речь идет о Божьей обидчивости. Вспомните его обращение к Аврааму: «Отчего это рассмеялась Сара?» Высшая Сущность всерьез обижена на то, что старая женщина с недоверием отнеслась к обещанию даровать ей ребенка. «Я не смеялась», — протестует испуганная Сара. «Нет, ты рассмеялась», — упирается Бог.

Встречаются и риторически-гневные вопросы. «Кто требует от вас, чтобы вы топтали дворы Мои?» — спрашивает Исаия, негодуя от имени Бога. «Для чего Ты перевел народ сей чрез Иордан, дабы предать нас в руки Амореев и погубить нас?» — спрашивает Иисус Навин, негодуя на Бога. «Зачем ты обманул меня? Ты — Саул», — говорит рассерженная волшебница из Аэндора переодетому царю Израиля, негодуя от своего собственного имени.

Но многие библейские вопросы являются самыми настоящими вопросами. Некоторые из них завораживают своей формулировкой: «Далеко то, что было, и глубоко — глубоко: кто постигнет его?» «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?» «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» «Какое же преимущество мудрого перед глупым?» «Почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» И самый дивный из них: «Каков путь ветра?»[4]

В Писании есть огромные вопросы и крохотные вопросики. Для талмудистов с их неистощимым дотошным любопытством не существовало слишком мелких, не заслуживающих анализа вопросов. Почему у верблюда короткий хвост? Откуда Моисей знал, где похоронен Иосиф? Что делать с яйцом, снесенным во время святого праздника? Как быть, когда перед Песахом мышь вбегает в дом, уже очищенный от квасного, с кусочком хлеба во рту? И если затем мы видим мышь, выбегающую из дома с похожей добычей в зубах, как понять, та ли это мышь и тот ли это хлеб?

Некоторые из этих вопросов звучат забавно; может быть, так и задумано. Они преследуют по меньшей мере две интеллектуальных цели. Во-первых, они раззадоривают ум: вникая в каждую мелочь, развиваешь в себе пытливость. Во-вторых, Талмуд постоянно переворачивает некоторые из наших привычных представлений о масштабе и важности. В Божьем мире самые малые вещи значат столь же много, сколь и великие. Погружение в хитроумные законы, регулирующие движение мельчайших частиц людской жизни, — это акт веры.

Кроме того, мудрецы-талмудисты явно обладали чувством юмора. Они играли с идеями, посмеивались над коллегами и предками, пародировали собственную ученую деятельность. Многие аспекты Талмуда чужды нам, авторам этой книги — но только не его юмор. И не его пристрастие к вещам, на первый взгляд пустячным.

Евреи Нового времени, балансируя на границе