О евреях и словах - Амос Оз

ели, пили, смотрели и слушали. В возрасте двенадцати (если речь шла о девочках) или тринадцати (если речь шла о мальчиках) лет им предстояло принять на себя полную ответственность за текстуальное наследие, за повиновение правилам и за соблюдение брит.

Для нас именно этот момент социальной истории является самым важным фактом, связанным с выживанием евреев. В совсем юном возрасте, когда слова бывают волшебными, а истории — завораживающими, они получали особую порцию лексики вместе со сладкими душистыми субботними лакомствами. Неоценимо культурное влияние благословения перед едой: йехи шем адонай меворах ме’ата ве’ад олам, произносимого на древнееврейском с незапамятных времен, с отцовскими сефардскими или ашкеназскими интонациями, сопровождаемого сладкой халой из материнской печи… А песни! А истории — диковинные, страшные и прекрасные!

Конечно, текстовые и вкусовые ощущения соседствуют не только в еврейском мозгу. Стихи и практические знания, еда и празднества смешивались и в других культурах. Вероятно, большинство людских традиций формировалось именно таким образом. Но, представляя себе эти письменно-обеденные столы и эти словесные трапезы, мы, кажется, понимаем, как в еврейском сознании еще с детства установилась особенная прочная связь между пищей и словом.

Мы, неверующие, тоже остаемся евреями благодаря чтению. Конечно, это не только вопрос личного выбора. Мы стали тем, кем стали, из-за многих других факторов: родителей, сионизма, современности, Гитлера, привычки и удачи. Но если и есть какая-то цепочка между Авраамом и нами, то она состоит из записанных слов. Мы из того же теста, из того же текста, что и наши предки. Мы — Атеисты Книги.

Израильские евреи воспользовались возможностью, не имевшей прецедентов ни в еврейской, ни в западной истории. Век тому назад мужчины и женщины, которые заложили основы современного Израиля и модернизировали древнееврейский язык, составили школьную программу, включавшую в себя обширный курс нерелигиозного изучения Библии. Эти первопроходцы были по большей части светскими людьми, но таковыми они стали лишь незадолго до описываемых событий. Их библейская программа возникла под влиянием немецкой филологии и современной литературной критики. Ее главным плюсом стало то, что древнееврейский язык сделался доступен пониманию читателя. Можно спорить о связи между древнееврейским и современным ивритом, можно сомневаться в нашей способности по-настоящему понимать библейскую лексику, но невероятная красота и мощь библейской литературы действительно поразили некоторых детей, носителей новорожденного иврита. Включая нас.

Это продолжалось на протяжении трех поколений. Мы сомневаемся, что нынешних израильских детей до сих пор цепляет Книга Бытия и что подростков до сих пор потрясает Иов. Вот уже несколько десятилетий современный иврит — и язык, и литература — отдаляется от своих библейских основ. Для некоторых либералов Библия стала территорией националистов. И все же большинство ивритоязычных израильтян по-прежнему несет в себе какую-то частичку Танаха. В Израиле по сей день больше осведомленных в Библии атеистов, чем где бы то ни было.

Это дает нам некоторое «конкурентное преимущество». Большинство западных неверующих незнакомы с Библией как с литературным текстом. В отличие от Гомера, она не преподается в школах повсеместно. Подобно Твиттеру, она выдается ломтиками размером в байт. Те цитаты, которые сейчас в ходу, обычно не длиннее одного стиха. Подобные библейские фрагменты все чаще и чаще ассоциируются со священниками, проповедниками, кафедрами и американскими президентами.

С точки зрения израильтянина, тут есть явный парадокс: сегодня во многих светских обществах сама религия прячет Библию, это великолепное произведение искусства, от глаз окружающих. Конституция Соединенных Штатов способствует тому, чтобы Библию не включали в программы государственных школ, поскольку ее ошибочно принимают за (абсолютно и исключительно) религиозный текст. Для культуры это весьма печальная потеря.

Как еврейские атеисты, мы полагаем, что религия — великое человеческое изобретение. В качестве такового она — не обман и не подделка. Скептик может рассматривать еврейские писания, а равно и другие священные тексты, как выдаваемую за истину систему предрассудков. Марксист может считать их орудием угнетения, хотя в данном случае угнетатели представляли собой, небех[5], всего лишь череду хилых оборванных раввинов. Представитель мультикультурных взглядов не найдет в Библии ничего более или менее интересного, чем в любом другом этнокультурном явлении.

Но по нашему светскому мнению, библейские тексты и их литературное потомство являются великим наследием человечества, памятником величия. Мы считаем так потому, что нам повезло испытать существенно новый тип благоговейного изумления. Именно критическое, избирательное, вдумчивое чтение — современное светское чтение Библии — может породить в читателе чувство благоговения. Носители современного иврита, языка, которому нет еще и ста лет, получили новенький билет на древнее зрелище. И те из них, кто не верит в Бога, могут ахнуть при мысли о том, что все это действо создавал вовсе не божественный драматург-он-же-продюсер. За кулисами трудились тысячи и тысячи исторических персонажей и авторов, и все они — простые смертные, составляющие род длиной в три тысячелетия. Это потрясающе.

В библейском спектакле нам нравится не все. Мы не считаем его ни исторически достоверным, ни точным в научном плане. И не черпаем из него нравственный закон. Но мы находим столько верного, хорошего и глубокого в разных уголках еврейской библиотеки, что можем смело утверждать: веру нам заменяет восхищение.

Поговорим о дискомфорте.

Еврейская чувствительность, мании, пунктики свойственны отнюдь не только евреям и не присущи всем евреям поголовно. Как сказал Зигмунд Фрейд, когда его спросили о склонности его единоверцев к неврозу, «у неевреев тоже наблюдается множество неврозов. Но еврей более чувствителен, более самокритичен, более зависим от мнения других. У него меньше самоуверенности, чем у неевреев, и он более нахален — в нем больше „хуцпы“, — и оба этих свойства вызваны одним и тем же». Итак, по мнению Фрейда, набора чисто еврейских неврозов, возможно, и нет, но, несомненно, есть чисто еврейская склонность к ним.

Любую еврейскую черту можно объяснить через психолого-историческую концепцию. В эпоху Нового времени некоторым людям пришло в голову, что еврейство — удачная аллегория человечества в целом. «Вечный жид» — уже не заклейменный проклятием изгой, исключение из правила, а общечеловеческий, глобальный типаж. «Все люди евреи, — эту остроту приписывают Бернарду Маламуду, — но не все об этом знают». Сама универсальность некоторых еврейских переживаний, особенно в наше время, объясняется человечностью этих самых переживаний. Если современный мир и впрямь перенял такие еврейские качества, как экзистенциальная тревога, кочевая неприкаянность, многоязычие и талант посредника, тогда он — современный мир — может плакать вместе с Примо Леви, смеяться вместе с Мелом Бруксом, делать и то и другое вместе с Филипом Ротом.

Однако некоторые аспекты еврейской чувствительности принадлежат не пространству психологии, а более деликатным