О евреях и словах - Амос Оз

Некоторые поведенческие паттерны проявляют себя там, где расцветает еврейская творческая деятельность, особенно это касается современности, начиная с Нового времени, но не только. Первый из таких паттернов — необычайная разговорчивость. Вспомните взаимодействие устной и письменной традиций в библейскую и талмудическую эпохи. Книгопечатание нисколько не умалило этой любви к разговорам. Евреи были словоохотливы во время смертельной опасности и на приволье; в общении с Богом, супругами, местным помещиком; приветствуя собратьев-евреев или совершенно незнакомых людей. Это нервная, настороженная болтливость, которая вьется вокруг древних текстов, переделывая их на новый манер. Евреи много говорят, много цитируют и много спорят: так было всегда.

Почти все остальное проистекает из этой разговорчивости. Правда, библейские персонажи гораздо менее красноречивы, чем их древнегреческие предшественники, но в библейских текстах высказывания имеют больший эффект, чем в древнегреческих; иногда они даже способны менять ход истории. Все начинается с того, что Бог создает мир посредством нескольких кратких фраз, а Адам обретает власть над животными, раздав им имена. (Кроме того, Адам дает имя своей жене после того, как она с полпинка запускает колесо истории человечества, заманив мужа к дереву познания, но Библия не связывает этот акт именования с властью.)

Вспомните о склонности к спорам, от Авраама до «Сайнфелда»[6] или от Сары до Ханны Арендт. Еврейская литература — как Священное Писание, так и комические монологи — демонстрирует неизбывную любовь к противостоянию, к ответной реакции, к хуцпе. И эта многословная непочтительность основана на постоянной привычке к рациональному (хоть и эмоциональному) обдумыванию и на глубоком ощущении важности слов. Евреи всегда пытались логически беседовать с другими, даже если эти другие играли по своим правилам — невербальным, иррациональным, откровенно физическим и жестоким. С особо страшными или грозными оппонентами еврейские устные переговоры становились робким лепетом, но все же упорно продолжались. Возможно, именно поэтому Шекспир — быть может, вопреки самому себе — вложил лучшую речь в «Венецианском купце» в уста самого Шейлока, во всех остальных эпизодах вызывающего презрение:

…я жид. Да разве у жида нет глаз? Разве у жида нет рук, органов, членов тела, чувств, привязанностей, страстей? Разве не та же самая пища насыщает его, разве не то же оружие ранит его, разве он не подвержен тем же недугам, разве не те же лекарства исцеляют его, разве не согревают и не студят его те же лето и зима, как и христианина? Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать — разве мы не смеемся? Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не должны мстить?[7]

Месть может свершиться, а может и не свершиться, но вот несдержанный, болтливый Голос Разума непременно прозвучит, отчаянно пытаясь присоединить остров еврейской «инакости» к материку общечеловеческой нормальности. Такие случаи часто кончались плачевно: слова заглушал звук удара.

Некоторые современные исследователи полагают. что еврейская «ненормальность» является причиной еврейской разговорчивости. В своей книге, названной в честь все того же Шейлока, Филип Рот обзаводится собеседником, который считает еврейскую словоохотливость симптомом вечной двойственности и множественности, вечной подвешенностью между мирами и эпохами, поэтому «внутри каждого еврея было столько болтунов! Заткни рот одному — заговорит другой. Заткни его — и явится третий, четвертый, пятый еврей, которому тоже есть что сказать».

Некоторые из этих внутренних евреев всегда будут беседовать со своими предками, от родителей до Праотцов — или орать на них. Или сражаться с текстами, которые создали предки, с идеями, которые они провозгласили. Именно из-за этой привычки мы и пишем нашу книгу. Именно поэтому мы чувствуем себя вправе поместить древних детей Израилевых и современных евреев в один линейный континуум: не биологический, не этнический, даже не религиозный, а словесный. Ведь столько родителей написало столько текстов, чтобы мы могли беседовать с этими текстами, спорить с ними или, по выражению Рота, тщетно пытаться «заткнуть их».

Помимо психологической «подвешенности» и «двойственности», еврейское многословие — при всем его нервном характере — скрывает в себе еще и рациональную уверенность, в которой нет места трепету и неврозу. Фрейд, рассматривавший еврейскую чувствительность и хуцпу как стратегию выживания для неуверенных в себе людей, видел только часть народного менталитета. На самом деле здесь срабатывает еще и аналитический механизм, в который встроено великое доверие к разуму и своеобразное ощущение своего «я». Спорщик никогда не бывает просто совокупностью чувств, опыта и травм. Он — или она — еще и активный искатель истины, отважный поборник здравого смысла. Здесь работает не только инстинкт самосохранения, но и интеллект. Евреи демонстрируют глубоко укоренившуюся веру в то. что слова способны создавать и пересоздавать действительность, иногда посредством молитвы, но не менее часто — посредством аргументации, поиска истины.

Это непосредственно связано со стремлением найти социальное, экономическое и политическое равенство. На протяжении веков евреи, начиная с социально мыслящего пророка Моисея и заканчивая социалистом XIX века Моисеем Гессом, вели необычные поиски справедливости, которые назывались тикун олам, что можно примерно перевести как «исправление мира». Тикун олам берет свое начало в каббалистическом учении рабби Ицхака Лурии, святого Ари. В его каббале понятие «тикун» означает духовную починку нашего мира, раздробленного в результате «разрушения сосудов», божественной и нравственной катастрофы. В двадцатом веке израильские дети кричали «сосуды разбились!», когда кто-то нарушал правила какой-нибудь игры.

Неустанное правдоискательство называли и многими другими именами. В Новое время оно влилось в общие течения: социализм, либерализм и коммунитаризм. Оно может быть связано с традиционной замкнутой еврейской общиной, кагалом (кегилой), но оно также стало отправной точкой для основных направлений западной философской мысли — универсализма и гуманизма. В этой миссии есть нечто глубоко эмоциональное (если хотите прочесть пронзительное описание несправедливости, откройте главу 5 Книги пророка Исаии), но все же этот поиск продиктован здравым смыслом. Для некоторых пророков и талмудических мудрецов зло было подобно нелогичному утверждению или нарушению законов геометрии. Правда — прямая линия, а кривда — кривая.

Еще одна, тесно связанная с предыдущей, форма еврейских отношений со словами — юмор. Вероятно, современные евреи отличаются большим чувством юмора, чем их античные предшественники, по крайней мере судя по письменным источникам. Однако же второго праотца назвали Исаак, что значит «[он] будет смеяться», потому что оба его родителя рассмеялись в ответ на Божье обещание, что у Сары, в ее-то бесплодном преклонном возрасте, будет ребенок. Как мы уже упоминали, Сара и Бог вступают в весьма забавный спор