О евреях и словах - Амос Оз

Итак, повторяющиеся темы, которые наглядно иллюстрируют еврейский культурный континуум, растут на словесном генеалогическом древе. Невозможно быть евреем, не будучи знакомым с определенным набором понятий. Эта система терминов была записана почти с самого начала еврейской истории — сначала на камне, потом в свитках, затем в манускриптах, а теперь и на экране. Еврейские писания, священные и мирские, обязаны своим существованием более ранним еврейским писаниям (хотя редко им одним). Вот так в Народе Книги образуются длинные «династии», совершенно очевидные для вас, если вы — читатель.

Итак, мы рассматриваем еврейскую историю как совокупность текстовых династий; возможно, это послужит объяснением того, почему мы решили написать это эссе вдвоем, как тандем отца и дочери и, что не менее важно, тандем писателя и историка. «Прошлое — это другая страна», — сказал Л. П. Хартли, а Дэвид Лоуэнталь превратил эту цитату в обоснованное историографическое утверждение. И действительно, еврейское прошлое, как часть общечеловеческого прошлого, зачастую приводит нас в удивление и замешательство.

Возьмем четырех исторических персонажей, выбранных почти наугад: пророчицу Девору, царя Ровоама, рабби Акиву и Авраама-Ицхака Кука. Эта компания широко раскинулась вдоль оси еврейской хронологии: XII (вероятно) век до н. э., X (вероятно) век до н. э., I и II века н. э., XIX и XX века н. э. Ни один из миров, в которых жила каждая из названных великих личностей, не близок миру авторов этой книги — ни в материальном, ни в этическом плане. Контексты, в которых они жили, в той или иной степени чужды нам. Их поведение, взгляды, решения могут казаться нам причудливыми, дикими или даже неприятными. Подозреваем, что каждому из этих четверых остальные трое тоже были бы чужды, повстречайся они в каком-нибудь внеисторическом пространстве. Их наряды, речь и мировоззрения разительно отличались бы друг от друга. Они бы даже говорили на разных языках.

Но конечно же все они в некоторой степени понимали бы древнееврейский язык. Каждый бы понял, как зовут остальных — все эти имена происходят от библейских имен или от связанных с Библией корней. Девора — самая старшая из четверых; трое мужчин, возможно, захотели бы — и смогли бы! — побеседовать с пророчицей на ее родном древнееврейском. Более того, у них нашлись бы общие темы для разговора: Иаков и двенадцать колен, Моисей и гора Синай, Земля Израильская, ее природа и население. Весьма вероятно, что каждый из них произносил бы древние названия иначе, чем остальные, но не настолько, чтобы остальные вообще не смогли его понять. Кроме того, каждый из них, разумеется, знал бы тех людей из оставшейся троицы, что жили до него. Возможно, Девора с недоумением смотрела бы на одежду Кука, но раввин, рабби и царь глядели бы на Девору с восхищением и почтением, хоть ее платье и не соответствовало бы местечковой моде.

У всех четверых обнаружились бы общие черты: самосознание, основанное на идее израильского происхождения, сильная воля, безграничная преданность предкам, великая озабоченность судьбой потомства и прекрасное владение словом. Даже Ровоам с его грубыми шуточками — «мой мизинец толще чресл отца моего»; «отец мой наложил на вас тяжкое иго, а я увеличу иго ваше; отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами» — этакий тиран-поэт. Девора поняла бы каждое слово Ровоама, и Акива с Куком тоже, разумеется. Каковы были бы их политические взгляды? Как бы они нашли общий язык друг с другом или с авторами этой книги, обсуждая насущный вопрос: какими должны быть границы и тип правительства Израиля? У авторов этой книги есть претензии и к сторонникам Акивы, и к сторонникам Кука. Но все же мы смогли бы беседовать. Некоторые термины были бы общими для всех нас: народ, закон, совет, договор, граница. Другие — скажем, «Еврейское демократическое государство» — для древних евреев звучали бы непривычно, но, думается нам, не совсем непонятно. Особенно интересно, за какие современные израильские партии голосовали бы Девора и Акива.

И самое главное: каждый из нашей четверки прекрасно понял бы (ничуть не удивившись), что мы причисляем их всех и нас самих к одному континууму.

Не следует недооценивать расстояния и различия. Что касается нас, то мы не видим ничего мистического, сверхъестественного — ничего божественного — в еврейской преемственности. Мы не восхищаемся нашими великими пращурами и уж тем более не преклоняемся перед ними. Несколько древних афинян милее нашим сердцам, чем большинство библейских евреев.

Так почему же тогда в еврейских текстах, начиная с самых ранних, столь многое отзывается в нас, звучит так ясно и знакомо? Нас влекут эти сонмы действующих лиц, населяющие старинные и современные еврейские тексты. В них так много плоти, крови и голоса. Время от времени случаются моменты прямо-таки пугающей близости.

Подобное ощущение, конечно, возникает не только от еврейских текстов. «Антигона» может вызвать чувство узнавания, Августин Блаженный может породить в нас эмоциональный отклик, в «Дон Кихоте» звучат знакомые нам глубокие чувства, Чехову не чуждо почти ничто человеческое. Все эти литературные источники интересны и дороги нам ничуть не менее, чем еврейские книги. Некоторые элементы еврейского прошлого очень далеки от нас, а некоторые нееврейские произведения — очень близки.

Поэтому к описанию еврейской родословной, состоящей из текстов и личностей, мы должны добавить одну принципиально важную характеристику. Есть нечто особенное в творческой энергии многочисленных еврейских литераторов, направленной в прошлое, в их общем корпусе текстов, в их способности слышать и понимать друг друга сквозь века, языки и культуры. Все они разговаривают друг с другом. Подобно постоянному спору за бесконечной субботней трапезой, эта беседа продолжается не благодаря любезности или единомыслию собеседников, а благодаря их общей базе данных, великих вопросов и моментов глубинного узнавания.

Само собой, мы не можем сказать — особенно если речь идет о древности, — кто был «исторической фигурой», а кто мифом. Мы не можем сказать, кто «на самом деле» совершил или сочинил то, что ему приписывают. Нам любопытно было бы узнать, но по большому счету это не имеет значения. Историческая правда не есть археологическая правда, сказал Ахад ха-Ам. История может открывать нам истинную правду посредством вымышленных персонажей, аллегорий и мифов. Один талмудист IV века сказал, что библейского Иова не существовало, что он — басня. Другие мудрецы вступили с ним в спор, но теория о вымышленном Иове вошла-таки в Талмуд. Почему ее не стерли из памяти как кощунственную или несостоятельную? Потому что — по крайней мере, нам