О евреях и словах - Амос Оз

вооружение, хотя однажды оно таки встречается в комментарии Раши к Талмуду, написанному в XI веке. Нам кажется довольно странным, что первое возвращение народа из изгнания названо «прогулкой», пусть даже по сравнению со вторым возвращением народа — в XX веке — оно и впрямь выглядело прогулкой на природе. Итак, допустим, что когда славный рабби, отец или сын, писал это, то думал о немецком/идишском глаголе шпацирен. Возможно, это было в Праге — или в галицийском Яворове? — весенним днем, и, воображая себе великое шествие из Вавилона в Иерусалим, он хотел ненадолго оторваться от своей капающей свечи и пропахшего плесенью стола.

Прежде чем мы перейдем к другим, не столь музыкальным, героиням, давайте ненадолго оторвемся от темы и поговорим о царе Давиде.

Царь Давид был бабником. И не особо утонченным. В пору его юности, после победы над Голиафом, Давида восхваляли и воспевали «женщины из всех городов Израильских». В старости он, возможно, делил постель с великой поэтессой. В промежутке между этим и тем у него было немало жен; безусловно, меньше, чем у его сына Соломона, но Давидовы жены были, пожалуй, поинтереснее.

Тот из авторов, который писатель, в своей книге «И то же море» написал стихи о Давиде с точки зрения молодой женщины из современного Израиля, в главе под названием «Давид глазами Диты»:

Ах, как минул день. Когда мы рассуждали о царе Давиде? Почему

о нем вообще заговорили, помнишь? В субботу вечером <…>

ты мне тогда открыла, что в мужчине

тебя влечет: этакий Шарль Азнавур, Евгений Евтушенко.

Так ты дошла и до царя Давида. Привлекает

тебя голодное его желанье с дурашливостью и лукавством вместе. Еще ты мне с балкона показала замызганный гулящий Тель-Авив. <…>

Однако же Давид, как ты сказала,

в Ерусалиме правил тридцать лет,

в том городе Давида богобоязненном, которого и вида

терпеть не мог, и город не любил его приплясов, выкрутасов

и всех перепихонов. В Тель-Авиве ему бы править больше шло,

болтаться в городе, как генерал запаса, который и родитель безутешный,

и озорник известный, кутила с бабками, король, что пишет музыку и песни,

а иногда дает концерт «Давидовы напевы» в клубе «Цавта», и потом

заходит в паб, чтоб выпить со знакомыми в кругу поклонниц[9].

Талмуд трактует образ жизни царя Давида куда циничнее. В одной пикантной истории Давид отказывается жениться на Ависаге, поскольку у него уже восемнадцать жен, что вполне достаточно для супружеского блаженства. Восемнадцать, между прочим, — символическое число, соответствующее еврейским буквам, из которых состоит слово хай — «живой». Как бы там ни было, согласно этой талмудической притче, упорная Ависага стала насмехаться над Давидом, утверждая, что он просто слишком стар для такого дела. Тогда Давид позвал свою жену Вирсавию и — если верить Раву Иегуде — овладел ей тринадцать раз. Тоже хорошее символическое число из еврейской традиции.

Увы, эта история — типичная для Талмуда — несправедлива к библейским женщинам. Некоторые жены и любовницы Давида, несомненно, были утонченными, волевыми и непокорными, млю чая острую на язык Мелхолу, близкую к совершенству Авигею («весьма умную и красивую лицем») и саму царственную Вирсавию, потомственную победительницу, мать Соломона.

А сейчас давайте остановимся на одном эпизоде из поры зрелости царя Давида. Он повествует о присутствии Бога в разношерстной толпе и о некотором гендерном равенстве.

Когда Давид перенес Ковчег Завета на новое место, в Иерусалим, он был вне себя от радости и «скакал из всей силы пред Господом» полуодетым. Кроме того, он раздал «всему народу, всему множеству Израильтян, как мужчинам, так и женщинам» одинаковые подарки — по три порции разной еды каждому. Но у Давидовой жены Мелхолы, царской дочери, эти пляски вызвали отвращение. «Как отличился сегодня царь Израилев, — саркастически заметила она, — обнажившись сегодня пред глазами рабынь рабов своих, как обнажается какой-нибудь пустой человек!» Возможно, в Мелхоле говорила стыдливость ультраортодоксального Иерусалима, как сказала бы Дита из «И того же моря». А может, она просто была скобкой.

Здесь мы снимаем шляпу перед Мелхолиным мужем. Царь Израиля ответил жене с большим достоинством, и ответ его был очень глубоким. «Пред Господом играть и плясать буду, — сказал Давид жене. — И я еще больше уничижусь, и сделаюсь еще ничтожнее в глазах моих, и пред служанками, о которых ты говоришь, я буду славен». Вот вам и классовые различия, вот вам и великосветские манеры в древнем граде Давидовом. Автор этой истории заканчивает повествование — довольно-таки жестоко — тем, что Мелхола до самой смерти оставалась бесплодной. Подразумевается, что Бог тоже не одобрил ее высокомерных замечаний.

Но в глаза бросается вот что: готовность Давида стать ничтожным, склонность к самоуничижению перед Богом и — еще более смелый шаг — перед миром и его женой (здесь мы имеем в виду жену мира и, что еще хуже, жену Давида). Много веков спустя такое состояние души станет оплотом еврейской веры и юмора. Рыжий царь, который, возможно, жил в начале первого тысячелетия до н. э., во многом — очень еврейский персонаж. И очень по-человечески близкий нам: полный слабостей и страстей, надменности и самоуничижения.

В этой книге мы используем сокращение «до н. э.» — «до нашей эры». Но, говоря о Давиде, можно сказать и что он жил «до Рождества Христова», ведь Давид предшествовал Рождеству в биологическом смысле: согласно Евангелиям от Матфея и Луки, он — биологический предок Иисуса Христа. Возможно, Иисус унаследовал от дедушки Давида смирение и чувство близости к Богу, но уж точно не его чувственность и царственную гордость. Однако оба они пользовались несомненным успехом у женщин.

Что мы можем сказать о намерении Давида «быть славным пред служанками»? Он никоим образом не был феминистом. Не был он и борцом за социальное равенство. Заключительная фраза его речи так эффектна именно потому, что служанки не были ровней даже слугам-мужчинам, не говоря уже о царях. Кроме того, в тексте подчеркивается, что одинаковые порции еды были розданы в подарок всем его подданным, как мужчинам, так и женщинам, — возможно, это говорит об исключительности данного случая. Обычно сильные получали больше, чем слабые, а мужчины — больше, чем женщины.

Даже чудесные библейские социальные законы основаны не на равенстве. Бедная вдова — всегда женщина, а богач, которому суждено обеспечить ее благополучие — всегда мужчина. Законы Моисеевы редко бывают одинаковы для обоих полов. Возможно, они обеспечивают