О евреях и словах - Амос Оз

даже талмудисты), чтобы публично заявить об Иудином отцовстве. Однако она также была умной, хитрой и хорошо знала свои права. Вы только посмотрите: когда Фамарь уже почти было отвели на костер, она послала Иуде его собственную печать, перевязь и трость, которые предусмотрительно потребовала у него в качестве залога, когда изображала проститутку.

Поразительный поворот уже и без того невероятной истории. Объясняя, кто она такая и кто ее ребенок, эта женщина держала в руках символы власти и будущее величайшего из колен Израилевых. «Она правее меня!» — воскликнул потрясенный Иуда. И сам Бог, вероятно, улыбнулся — судя по тому, что в результате хитроумного биологического проекта Фамари на свет появилась пара живчиков-близнецов мужского пола.

Фамарь — типичная носительница еврейского умения выживать и продолжать род вопреки обстоятельствам. Но более важный урок, как нам кажется, заключается не в идее непрерывности рода, а в законе, повествовании и великой цепи человеческой памяти. В печати, перевязи и трости, удостоверяющих личность. В живучести культуры.

Многие решительные и сознательные матери из Библии, а также из дальнейшей еврейской истории ставили себе целью не только обеспечивать ребенку пропитание, но и давать ему духовную пищу: снова и снова рассказывать древнюю историю, снова и снова учить его древним заповедям, желательно за тарелкой настоящей еды. Моральные императивы и идеи оправдывают биологическое существование и придают ему смысл. В Библии много типов женщин, связанных с материнством: те, что борются за право стать матерью, как Сара, Фамарь и Анна; повитухи, Шифра и Фуа; сестры, особенно Мариам. Даже правительница-пророчица Девора, возможно бездетная, использовала материнство как метафору правления. «Не стало обитателей в селениях у Израиля, — пела она (или, в другом толковании, „не стало вождей во Израиле“), — доколе не восстала я, Девора, доколе не восстала я, мать во Израиле». Примечательно также, что эта великолепная правительница, оратор и воительница, возможно, получила свое имя в честь другой Деворы (в Библии их только две) — кормилицы праматери Ревекки.

Сравните этих дам с великими героинями из греческой мифологии и драматургии: богини зачастую являются девственницами, как Афина и Артемида; они редко рождают на свет людей и редко ведут себя по-матерински. Многие из них — убийцы. Что касается трагических героинь, причиной их трагедии становится потеря или смерть детей или даже их убийство. Антигона, Клитемнестра и Медея выбрали смерть. Древнеизраильские и еврейские героини, напротив, на протяжении веков почти всегда выбирали жизнь. Порой у них получалось плохо, но не в духе античных трагедий. Их героизм почти неизменно связан с выживанием, спасением, преодолением опасности и рождением детей.

Одно из кошмарных исключений — женщина из эпохи Хасмонеев, в некоторых источниках именуемая Анной, которая позволила отряду Антиоха убить семерых ее сыновей, включая самого младшего и нежного, лишь бы не кланяться греческому идолу, а потом бросилась с крыши — или, как утверждают другие источники, в огонь. Этот печальный рассказ конечно же не единственная история о мученической смерти в еврейской литературе, но он необычен своим радикальным испытанием материнских чувств. Эта женщина ближе к Медее или леди Макбет, чем к большинству еврейских матерей, в том числе и мамаш сурового древнего библейского типа. Большинство женщин, безусловно, предпочли бы, чтобы их дети выжили и потом смогли рассказывать народу истории, а не умерли, оставшись в истории народа. Ибо если принцип еврейской преемственности — «жить, чтобы рассказывать», то жизнь ребенка важна не только из-за безусловной ценности самой жизни, но также потому, что сам ребенок есть драгоценная новая глава книги.

Что же касается насильственного обращения в другую веру, это действительно трагедия, ведь потомки обращенных не помнят. Он или она, возможно, выживут, но не передадут повествование другим. Могла ли мать-converso, жившая в Испании после 1492 года, осмелиться на исходе дня шепнуть своим крещеным детям несколько слов из древнего еврейского благословения перед трапезой, «у нотен лехем ле-холь басар», слабо надеясь, что те передадут ее слова дальше?

Ее сестра, оставшаяся иудейкой, изгнанная в Прованс или Марокко, хранила верность священным словам. Видя, как из-за обращения в другую религию или истребления целых общин непоправимо обрываются бесчисленные цепочки памяти, те, кто остались евреями, еще больше укреплялись в своей решимости соблюдать древнюю заповедь: «плодитесь и размножайтесь». Слова Бога, сказанные Аврааму, стали двигателем преемственности, двигателем удвоенной силы, поскольку они приказывают жить и самой памяти, и тем, кто будет помнить.

Кто же была первая «еврейская мама», идише маме, в истории народа?

Осторожно, это каверзный вопрос. Еврейская мама в том виде, в котором мы знаем ее сегодня, — вообще не библейский типаж. Или, во всяком случае, она действует более мягко, чем библейские матери. Сепфора с явным пылом неофита своими руками сделала сыну обрезание с помощью каменного ножа; некоторые более современные еврейские мамы добиваются не менее сильного эффекта с помощью слов. О стереотипе идише маме много написано, начиная с ее мучительного комплекса вины до тенденции душить ребенка чрезмерной любовью. Да, мы знаем: некоторые литературные произведения и анекдоты на эту тему — очень злые, а некоторые (и эта группа во многом пересекается с первой) — очень смешные. Или ужасно грустные.

Если бы надо было выбрать показательный текст, мы бы остановились на еврейском трубадуре Ицике Мангере, который ласково говорит матери, что, заставив сына слишком тепло одеться, она лишила его возможности расправить крылья и полететь. Послушайте, как это звучит на идише.

Зог их цу дер маме: «Хер,

золст мих нор нит Штерн,

Вел их, маме, эйнс ун цвей,

балд а фойгл верн».

<…>

Вейнт ди маме: «Ицик кройн,

Нем, ум готес вилн,

Нем хоч мит а шаликл,

золст зих ништ фаркилн.

<…>

Ун дос винтер-лайбл нем,

ту эс он, ду шойте,

Ойб ду вилст ништ зайн кейн гаст

цвишн але тойте».

Х’хейб ди флигл-с’из мир швер,

цу фил, цу фил захн

хот ди маме онгетон

дем фейгеле, дем швахн.

В переводе текст теряет долю нежности, но все же:

Говорю я:

«Не рыдай,

Плакать не годится.

Хоть рыдай, хоть не рыдай,

Раз-два-три, я — птица!»

<…>

Плачет мама: «Ицик мой,

Хорошо, ты — птица,

Только шарфик намотай,

Чтоб не простудиться.

<…>

И бельишко пододень —

Маму не жалеешь! —

Без него ты, дурачок,

Вовсе околеешь!»

Стал