Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

обездоленных и угнетенных. Ими руководят сходные мотивы, происходящие из заботы о страданиях эксплуатируемого рабочего класса, о рабах, чье человеческое достоинство отрицается, о крепостных, лишенных свободы, о женщинах, чье достоинство попирается, о детях, которые из-за бедности лишаются своей невинности. Все эти тревоги равным образом выражены в пророческих откровениях Авраама, Иисуса и Мухаммада, так же как и в социалистической философии Маркса. Примеры подобного сплава исторического материализма и пророческой религии можно обнаружить в работах идеологов освобождения Латинской Америки от уз колониализма, в социалистских основах творчества Мартина Лютера Кинга и Малкольма Икса, в жизни и учении таких мусульманских ученых, как Джалал Али Ахмед и Али Шари‘ати в Иране и др.

Во многом исторический материализм у Маркса представляет собой светскую версию авраамистической морали. Некоторые предпочитают следовать Ницше, при этом отрицая его осуждение морали авраамистических традиций, в то время как другие продолжат верить в то, что Бог жив, при этом дополняя свою религиозность политэкономическими теориями в духе Маркса, Ленина, социализма и маоизма. Несмотря на то, что Маркс никогда не был сторонником «позитивной религии», которая, по его мнению, не только затуманивает сознание эксплуатируемых классов, но и служит богатым и власть имущим, а значит, сохраняет классовое неравенство, тем не менее, он не осуждал религию как таковую, точнее, религию, которая побуждает верующих бороться с угнетателями и правящим классом во имя собственной свободы. По рождению иудей, а по воспитанию протестант, Маркс прекрасно знал библейскую традицию в том, что касалось социальной справедливости[745]. Недаром смерть Иисуса Христа была изложена Марксом в терминах классовой борьбы: она имела не только богословское значение, но и послужила примером жестокости правящего класса, направленной против тех, кто мог оспорить их право на власть. Маркс говорил: «В конце концов мы можем простить христианство, потому что оно научило нас поклоняться ребенку». Маркс признавал в христианстве его сострадание и заботу о слабых, невинных и ранимых людях, символом которых является ребенок, которого он так любил[746].

В «Критику готской программы» Маркс перенес коммунистический принцип «справедливого общества» из евангельской притчи о «пяти талантах» (Мф 25:14–30). По его словам, «На высшей фазе коммунистического общества, после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы, и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям!»[747].

Исторически для того, чтобы выжить, христианство должно стать идеологией правящего класса, и оно таковым стало par excellence вместе с принятием его в качестве государственной религии Римской империи при Константине. Христианство, бывшее религией мучеников, охватывавшее бедных, слабых и обездоленных, превратилось в идеологию мучителей. Маркс прекрасно осознавал тот факт, что внешняя сторона христианства в индустриальную эру была всего лишь прикрытием буржуазной идеологии. Подобно ранним христианам, близким по своим политическим убеждениям к коммунистам XIX столетия, Маркс полагал, что современное светское изложение религиозно укорененных профетических идеалов имеет в качестве своей антитезы общество обладания, общество, находящееся в состоянии непрерывной войны, жестокости, антагонизма, бессмысленного страдания и боли. Для Маркса антитезой критической религии была позитивная религия, квазирелигиозность, которая расцвела в буржуазном обществе сверхчеловека с его идеализацией власти, силы и идеалистической красоты, обществе, которое могло в открытой форме поклоняться небесному/десакрализованному Иисусу, одновременно приговаривая к смерти земного революционного Иисуса, обвиняемого в попытках свержения существующего режима. Как и библейские и коранические пророки, Маркс полагал, что общество идолопоклонства (ср. араб, ширк) с его преклонением перед силой, авторитетом, благополучием, статусом должно быть заменено желанным обществом, которое могло бы быть утверждено мессией.

Ницше же понимал христианство, марксизм и демократию как попытки смягчить, приостановить или упразднить закон сверхчеловека ради немощных жертв. При этом он был не совсем неправ в своих представлениях о сущности ислама; на практике исламская традиция вовсе не является радикальным эгалитаризмом вроде раннего христианства: в отличие от ранних христиан, пророк Мухаммад, по происхождению мекканский купец, никогда не стремился к полному уничтожению социальной дифференциации в своей общине (умме). Частная собственность никогда не отрицалась, несмотря на то, что на нее накладывались ограничения. Первоначальное накопление капитала допускалось даже в Медине, первом исламском городе-государстве, если средства, которыми человек заработал свое благосостояние, с моральной точки зрения были допустимы и соответствовали шариату. Ростовщичество (рыба), или недопустимое присвоение прибыли, равно как и ссуда денег под процент, рассматривалось как аморальное и, следовательно, как незаконное с точки зрения шариата[748]. К сожалению, понимание ислама, которое Ницше целиком и полностью вынес из антиисламских по сути ориенталистских текстов колониальной эпохи, не было способно подняться до подлинного понимания этой мировой религии.

Заключение

Со времени появления пионерского исследования Эдварда Саида об ориентализме, вскрывшего всё искажение образов ислама, мусульман и Ближнего Востока в кривом зеркале европейского колониализма, одной из любимых тем для исследователей стал негативный образ мусульман и арабов в западной науке, литературе и общественном сознании. Довольно редко появляются работы о политических и экономических последствиях такого искажения идентичности населения колониальных и полуколониальных стран Востока. Ницше, который ни разу не бывал в мусульманском мире и никогда не изучал Коран и другие священные для мусульман тексты, монополизированные европейской ориенталистикой, и даже не имел опыта общения с практикующими мусульманами, тем не менее был уверен, что понял ислам настолько, что увидел в нем противоположность христианству как религии осуждаемых им «недолюдей» (Untermenschen). Источником его философии религии в целом и ислама в частности была ориенталистская научно-популярная литература того времени. Именно ориентализм сформировал воображение немцев о «Востоке», включая такие его составляющие, как мусульмане и ислам. Находясь под очарованием философии религии Ницше, Гитлер увидел в исламе религию с протофашистской идеологией, которая в прошлом могла бы освободить германцев от бедствий христианской морали со свойственной ей слабостью, проповедью смирения и женским благочестием. Эти представления во многом определили внешнюю политику Третьего рейха на Ближнем Востоке. Под их влиянием Гитлер пошел на союз с муфтием Палестины. Он искал в арабах-мусульманах союзников для борьбы с «мировым еврейством» из капиталистических держав Запада и большевизмом.

Коллаборационизм отдельных представителей мусульманских элит с нацистами во время Второй мировой войны немало повредил мусульманам региона в том, что касалось их контактов с представителями других религиозных традиций. Как языку знания и власти ориентализму в целом свойственно