Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

который торжествует над обстоятельствами, но отнюдь не с волей нации, рас или цивилизаций. Тем не менее благодаря умелому редактированию, компиляции и другим махинациям с текстами Ницше Третий рейх сумел преобразовать его философию в идеологию антисемитизма и прославления германской нации[730].

Но одним аспектом философии Ницше, который Гитлер, кажется, заимствовал полностью, была его концепция исламской религии как «Другого» по отношению к христианству. Как и многие другие «правые», Гитлер увидел в большевизме светскую версию еврейской коллективистской морали. Несмотря на свой католицизм, Гитлер не мог не критиковать исторических и моральных связей христианства с иудаизмом, полагая, что христианство в прошлом играло в Римской империи роль, подобную большевизму; и христианство, и большевизм стремились к всеобщему равенству, при котором индивидуальное величие низводилось до уровня масс, подчинялось и подавлялось коллективной волей многочисленных посредственностей. Для Гитлера наиболее важным являлось осознание того, что христианство благодаря своей религиозной морали низвело величие германских народов до уровня евреев. Такое падение и порабощение великих слабыми является, по мнению Гитлера, общей характеристикой иудаизма, христианства и большевизма. Об этом ярко свидетельствуют его собственные высказывания. Например, в июле 1941 г. Гитлер отмечал: «Самым сильным ударом по человечеству стало возникновение христианства. Большевизм есть незаконное дитя христианства. И оба являются изобретением иудаизма. Преднамеренная ложь, присущая самой сути религии, была введена в мир христианством. Большевизм прибегает к такой же лжи, когда провозглашает свободу людей, в то время как в реальности просто стремится поработить их. В древности отношения между людьми и богами были основаны на инстинктивном уважении. То был мир, просвещенный идеей терпимости. Христианство стало первым верованием в мире, стремящимся к искоренению своих противников во имя любви. Его ключевым понятием является нетерпимость»[731].

Повторяя идею Ницше об искажении и извращении христианством природной силы индивидов ради благополучия слабых, Гитлер снова заявил в октябре 1941 г., что «христианство является бунтом против естественного закона, протестом против природы. В своей логической крайности христианство означало бы систематическую культивацию человеческих неудач», а большевизм является «мобилизацией евреями массы рабов с целью подрыва общества»[732]. Не случайно Гитлер использовал знаменитое понятие Ницше «раб», чтобы выразить свое отношение к большевизму. Согласно Ницше, все формы социализма и демократии по сути являются восстаниями рабов против своих господ[733].

В противовес христианской этике социальной солидарности и семитскому декадансу (которые он определяет как слабость и собственное прославление), Гитлер заимствовал у Ницше идею о том, что ислам представляет собой иную форму религиозности, которая больше соответствует мужественной и воинственной природе арийцев. Альберт Шпеер, архитектор Гитлера и министр военных дел Третьего рейха, в своих воспоминаниях упоминает разговор, который состоялся между ним и Гитлером где-то в 1937 г. Разговор коснулся битвы при Туре (битва при Пуатье) в 732 г., в которой арабы/мусульмане были разбиты франками. По воспоминаниям Шпеера, Гитлер сказал на это: «Если бы арабы выиграли в этой битве, сегодня весь мир был бы магометанским [мусульманским]. Для них это была религия, которая верила в распространение веры мечом и обращением всех народов в эту веру. Германские народы стали бы наследниками этой религии. Эта вера прекрасно подошла бы к германскому характеру». Гитлер заявил, что арабы-завоеватели в силу своего расового превосходства в конечном счете были бы неспособны противостоять суровому климату и условиям этого региона. Они не смогли бы справиться с более сильными народами, и таким образом, не арабы, а именно исламизиро-ванные германцы смогли бы стать во главе этой магометанской империи»[734].

«Воля к господству» лежит в основе фашизма, и Гитлер увидел ее в средневековой исламской истории. Хотя арабская раса, по его мнению, была много ниже арийской, он мечтал о германском исламе, который правил бы не только всей Европой, но и всем исламским сообществом (араб, дар ал-ислам). Мысль о возможности принятия ислама германцами (основанная на ницшеанском представлении об исламе как таковом) волновала воображение Гитлера, поскольку это могло бы спасти Европу от несчастья германского принятия упаднической религии слабых, выраженной в учении Иисуса из Назарета, который был наполовину евреем[735]. В этот момент Гитлер выражает то же чувство, которое Ницше выразил в своем трактате «Антихрист». В его 60-м разделе Ницше восклицает:

«Христианство лишило нас урожая античной культуры. Позднее отняло у нас жатву культуры ислама. Чудесный мир мавританской культуры Испании – он по сути родственнее им, он больше говорит нашим чувствам, нашему вкусу, чем Греция и Рим, и этот мир был растоптан (я уж не говорю, какими ногами), и почему? А потому, что он был обязан своим возникновением мужским инстинктам, потому, что он говорил Да жизни[736] – жизни со всеми редкостными и утонченными прелестями мавританской культуры!»[737].

Как поклонник греко-дионисийских искусств, воспевающих красоту, чувственность и обольстительную радость, Ницше полагал, что ислам больше «взывает к нашим чувствам и вкусу, нежели это делает Рим и Греция». Превратное представление о воинственной маскулинной и вместе с тем чувственной природе ислама как религии сильных заставляло его жалеть об утраченной германцами в раннее Средневековье возможности стать не христианами, но мусульманами. Ницше не увидел противоречия в том, что христианство смело победить мусульман благодаря своей воинственности; Европа никогда не имела проблемы согласования своего христианского долга с войной, грабежами и завоеваниями. По сути, именно это и позволило христианам одержать верх над мусульманами в битве при Пуатье. Если бы христианство искренне восприняло пацифизм ранней христианской общины и противостояние иудейскому закону о возмездии, то Европа была бы полностью завоевана мусульманами. Подобные сожаления благодаря схожести их взглядов на ислам и христианство испытывал позднее Гитлер.

Для Гитлера слабость христианства и присущий ему пацифизм не только плохо соответствовали германскому темпераменту, но также отразились в женственных представлениях о загробной жизни, что, в его глазах, ставило христианский рай ниже мусульманского. В 1941 г. он отмечал: «Обратите внимание, что мусульманам обещан рай, населенный гуриями, в котором вино течет рекой, – это абсолютно земной рай. Христиане же, с другой стороны, утверждают, что их вполне удовлетворит, если им после смерти позволят пропеть “аллилуйя!”»[738]. «Я могу представить людей, испытывающих энтузиазм в отношении мусульманского рая, но не в отношении пресного христианского рая! При жизни вам доводилось слышать музыку Рихарда Вагнера. После смерти не будет ничего, кроме возгласов “аллилуйя”, воздетых рук, грудных младенцев и седовласых старцев»[739].

Подобно Ницше Гитлер не видел пользы в аскетизме, отказывавшемся от плотских удовольствий, трепета военных завоеваний или права сильного радостно пожрать свою жертву. Христианский рай был ночным кошмаром Гитлера, поскольку был наполнен рабским поклонением перед