Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

потомков Мухаммада (араб, ахл ал-байт), поскольку они обычно упускались или искажались современной ему ориенталистской литературой. Из стихов, написанных Ницше о мусульманах, Ближнем Востоке и Мухаммаде, совершенно ясно, что у него сложилось эссенциалистское представление об исламе, лишенное какой-либо конкретики. В сознании провозгласившего себя Антихристианином философа это было лишь отвлеченное общее понятие, воплощение «Другого», но отнюдь не конкретная религиозная традиция со своей историей, героями и ценностями. Его понимание ислама говорит нам не столько о самом исламе, сколько об антагонистическом отношении Ницше к Европе, христианству и тому, что он называл «рабской моралью». По сути, восприятие Ницше исламской традиции тождественно тому, что философ Теодор Адорно называл «мыслью об идентичности»; Ницше сконструировал искусственное представление об исламе, исламских представлениях о себе и мусульманском сообществе (араб, умма), а также исторической памяти пророка Мухаммада. Говоря о Холокосте в своей «Негативной диалектике», Теодор Адорно отмечает, что «Освенцим подтвердил то, что философема чистой идентичности[714] приводит к смерти». В некотором смысле ницшеанская конструкция чисто эссенсиалистской мусульманской идентичности представляет их в рамках данной единичности, которая неистово отрицает каждый момент единичности – мусульмане при всем своем многообразии принимают облик единого мусульманина (нем. der Muselmann), равно как и евреи Европы заняли в его концепции образ иудея (нем. der Juden). Смерть, напоминает нам Адорно, является результатом такой концептуализации, поскольку подчиняет все моменты индивидуальной жизни эссенциалистско-единичному понятию. Все мельчайшие моменты, касающиеся ислама, микроуровень существования каждого верующего, стерты по причине жесткого внешнего навязывания ложной идентичности. Признавая ислам, Ницше рисовал его себе как противоположность христианства, создавая ошибочное представление об исламе как незаконном и неправильном для христиан «Другом», полностью отрицая любые общие корни исламского и христианского богословия, священной истории, этики и проч.

Для того чтобы не совершить вслед за Ницше той же серьезной ошибки, сведя сложный феномен исламской цивилизации к простому и однозначному понятию, нам необходимо исследовать характеристики, которые он приписывает религии, явленной в откровении пророку Мухаммаду ибн Абдаллаху. Но до того нам необходимо исследовать вопрос, почему Ницше так относился к исламу. Это объяснит, почему он пытается выявить сущность ислама, используя редукционистскую концепцию «позитивной семитской религии», как «Другого», находящегося в оппозиции к христианству.

Призыв Ницше к Европе

В сочинении 1882 г. «Веселая наука» Ницше выводит безумца, заявившего о том, что «Бог умер и не воскреснет! И мы убили его!»[715]. По иронии судьбы этот безумец выведен в его трактате единственным здоровым человеком: торговцы смеются над ним, не понимая, что это именно они, то есть гражданское общество, убили Бога. В этот момент теологического отчаяния безумец предсказывает кризис веры, который назревает в европейском обществе; эпоха секуляризма, с ее наукой, современным национализмом, атеизмом и рыночной экономикой, превратила существование Бога, связующее весь мир, в недоказуемое верование. Для Ницше вопрос состоит в том, как может человек продолжать верить в сострадательное, всезнающее и всемогущее существо перед лицом научного знания, постоянного ужаса и страданий человечества? Современность, если это что-то доказывает, есть безбожие мира, в котором ценности и принципы, основанные на религиозной морали, больше уже не имеют абсолютного значения, ценности и истины. Чтобы пояснить это, Хайдеггер объясняет тезис Ницше о смерти Бога следующим образом:

Понятие «“Бог” во фразе “Бог мертв”, если продумывать его по его сущности, замещает сверхчувственный мир идеалов, заключающих в себе цель жизни, что возвышается над самой же земной жизнью, и тем самым определяющих ее сверху и в известном смысле извне. Когда же начинает исчезать незамутненная, определяемая церковью вера в Бога, а в особенности ограничивается и оттесняется на задний план вероучение, богословие в его роли задающего меру объяснения сущего в целом, то в результате этого отнюдь не разрушается еще основополагающий строй, согласно которому земная, чувственная жизнь управляется целеполаганием, заходящим в сферу сверхчувственного»[716].

Однако для Ницше то, что достойно сожаления, не может быть откровением; мир все еще должен найти спасение, но оно не должно было быть укоренено в эсхатологическом желании уйти от земной жизни. Человечество со всей своей жестокостью, хрупкостью, слабостью и естественной агрессивностью должно искать свой собственный путь, пробираясь сквозь грязь истории; человечество больше не может жить в надежде, что некое существо или событие вселенского масштаба спасет его от него самого – люди должны искать свой собственный способ жить в этом мире, в котором больше не ощущается присутствие Бога (греч. parousia, «присутствие Бога»). Ницше не только настаивает на том, что современная Европа признает недостаток Божественного провидения, но и на необходимости радикального разрыва со своим христианским прошлым и восстановления морали, укоренной в принципе «утверждения жизни», который признает присутствие и неизбежность аристократического закона природы.

В рамках глобального проекта по переоценке ценностей, связанных с христианской традицией, Ницше пишет свою последнюю работу «Антихрист. Проклятие христианству» (1988), в которой отмечает, что «нечего приукрашивать христианство – оно вело борьбу не на жизнь, а на смерть с высшим типом человека, оно предало анафеме все основные его инстинкты и извлекло из них зло – лукавого в чистом виде: сильный человек – типичный отверженец, «порочный» человек. Христианство, по его мнению, принимало сторону всего слабого, низкого, уродливого; свои идеалы оно составило по противоположности инстинктам сохранения жизни, жизни в силе»[717].

Ницше понимал христианскую мораль, основанную на учении Иисуса из Назарета, как декаданс, извращающий природу человека, который, абстрагируясь от христианской идеологии, следовал бы голосу своих природных инстинктов. В этом случае именно превосходство хищника над жертвой могло бы привести к существованию сильного, преуспевающего и прекрасного сообщества людей. По воззрениям Ницше, природа естественным образом отсеивает слабых среди людей, так же, как она это делает в растительном и животном мире. «Сила власти», которая не подавлена христианским преклонением перед слабостью, добродетелью сострадания и самой идеей жертвы, нашла бы свое максимально полное выражение в сильном человеке, обладающем волей и интеллектом. Это не Божьи «избранники», которые будут спасены в кальвинистской теологии, а избранники благодаря своему таланту, природе и воле, которая поднимет их над стадом в земном раю. Мораль могущественного, безжалостного, жестокого хищника истории – это «господская мораль», поскольку предполагает мужские добродетели власти, храбрости, борьбы и гедонистических наслаждений, и это социальный дарвинизм в чистом виде[718]. Тем не менее Ницше обвиняет христианство в искажении истинной природы человечества путем навязывания «рабской морали», морали, которая существует только для того, чтобы служить интересам стада, то есть тем людям, которые не обладают личной властью, доблестью и стремлением к процветанию. Стадо представляет собой сообщество бараноподобных людей, испытывающих острую необходимость в сильном вожаке,