Ориентализм vs. ориенталистика - Коллектив авторов

По причине своей слабости, как физической, так и умственной, стадные люди «отреклись от свободы» и добровольно отождествились с безличной массой. Власть и безопасность стада – в массе, а благодаря таким религиям, как христианство, таким политическим структурам, как демократия, таким политическим философиям, как марксизм и ленинизм, стадо становится способным политически обессилить сильных духом людей и навязать им идеологию посредственности. Для Ницше великий кризис веры в Европе является подходящим случаем для внедрения господской морали в постхристианскую цивилизацию – дать Европе новую жизнь после смерти Бога. Конец христианства, принятие смерти Бога и упразднение христианской морали готовит почву для воскресения языческой морали, естественной морали. Acta estfabula, plaudite![719]

Однако идеальная установка Ницше на переоценку европейской моральной системы не была полностью осуществлена; буржуазное общество номинально все еще оставалось христианским, формально все еще признавалось существование Бога и легитимность христианской морали, даже если усиливающаяся рыночная экономика не практиковала этого. Несмотря на то, что антихристианский призыв ознаменовал расцвет постхристианской эры, буржуазное общество не захотело отступиться от религии, поскольку она дает возможность манипулировать четвертым сословием (пролетариатом), легитимизируя саму власть, как это было и в другие эпохи. Тем не менее для Ницше эта жалкая неспособность найти смелость отказаться от религии была слабым местом его философии. Великим разочарованием и источником негодования для Ницше было то, что современное европейское общество не может сбросить свой христианской багаж, при этом абсолютно неважно, насколько сильно эта религия повредила Европе и лишила ее присущей ей величественности. Не имеет значения, как часто буржуазное общество каждым своим словом, каждым своим поступком делало из Иисуса лжеца, они не пожелали отказаться от предлога, что они «христианское» общество. Ницше открыто сказал, отчего они отказались: оттого, что Христос и новый капиталистической дух времени абсолютно не совместимы.

Несмотря на то, что Хайдеггер видел в Ницше наиболее религиозного из всех религиозно настроенных людей своего времени в Европе, его воображение часто захватывало другое понимание религии[720]. Ислам, другая мировая религия, послужила Ницше устрашающим образом «Другого», которого он заклинал терроризировать Европу. Если, прибегнув к метафоре, мы скажем, что Ницше хотел «философствовать с кувалдой» в руках, то ислам стал для него той теологической наковальней, к который он пытался приковать европейскую чувствительность как религии, так и своей собственной истории. Ислам, призрак, который действительно преследовал Европу, стал одним из средств философского арсенала Ницше. Но почему Ницше приспособил на роль оппонента Европы религию пророка Мухаммада, разделявшую с иудаизмом и христианством одни и те же богословские корни и моральные принципы? Какие представления о «религии покорности [Богу]» (ислам) позволили Ницше поверить в то, что ислам абсолютно враждебен христианской морали?

Обращаясь к истокам: ислам Ницше и ислам Мухаммада

Как было сказано ранее, источники представлений Ницше об исламе могут находятся в ориенталистской литературе колониальной эпохи. Ориенталисты нередко понимали ислам как религию по природе своей насильственную, женоненавистническую, агрессивную, сладострастную, если не гедонистическую, иными словами, как религию, обладавшую всеми качествами, противоположными призыву к ненасилию и смирению в христианской благой вести. Ориенталисты нередко изображали ислам не только наиболее крайним еретическим проявлением христианства, но и его злым незаконным двойником, своего рода мусульманским Каином христианского Авеля. Ярая исламофобия дожила у некоторых ориенталистов до начала XXI столетия, когда после террористических атак 11 сентября 2001 г. в Америке была налажена целая индустрия производства антиисламской литературы. Ислам стал рассматриваться как сила, стоящая за убийством невинных американских граждан. Тем не менее, читая ориенталистскую литературу, Ницше почувствовал царивший в ней дух (нем. Geist) осуждения. Ислам был для ориенталистов не только привлекателен, но и опасен, деструктивен и презренен. Отклик таких настроений можно заметить в выступлении папы римского Бенедикта XVI в Регенсбурге в 2006 г., когда он процитировал характерное исламофобское высказывание византийского императора Мануила II Палеолога: «Покажите мне, что нового принес Мухаммад? Вы найдете у него только зло и варварство, вроде его повеления распространять проповедуемую им веру мечом».[721]

То, что ориенталисты презирали в исламе, Ницше принял и восхвалял как высшие по сравнению с христианскими и необходимые западному обществу устои. В ориенталистском сознании страх перед исламом приводит к ненависти в отношении мусульман, поскольку мусульмане завоевали не только христианский Ближний Восток, это была экзистенциальная угроза всему христианскому миру, сохранявшаяся до эпохи Просвещения. Ориенталистский проект призван не только показать превосходство христианства, его теологии и цивилизации над мусульманским Востоком, но и возвестить христианскому миру об опасностях, которые несет с собой ислам. Именно поэтому в отношении «восточного» и, в частности, мусульманского мира в Западной Европе издавна укоренились дикие образы Востока в целом и мусульманского мира в частности. В его представлении Ближний Восток – мир чувственных желаний, сексуальной разнузданности и варварского женоненавистничества, всех наклонностей, что подавлены христианской моралью. Такой образ ислама, пусть и не имеющий ничего общего с действительностью, вызывал в Европе подспудное восхищение. Ненависть к собственной (христианско-буржуазной) традиции, заставившей отказаться от своего животного «я», была перенесена на тех, кто предположительно жил такой жизнью. Цивилизация, как христианская, так и буржуазная, в моральном отношении была права, но она не допускала свободного выражения всех аспектов человеческой жизни. Буржуазное христианство представляло собой гиперактивное «сверх-я», и ориентализм ненавидел мусульман за это.

Присущее европейскому массовому сознанию негативное отрицание ислама послужило причиной влечения Ницше к религии. Ориенталистская литература его времени, изображающая ислам как религию, избравшую право сильного навязать свою волю слабым массам, погрязшим в гедонистических излишествах, манила Ницше и дала ему необходимый интеллектуальный материал, из которого он вылепил свой собственный образ ислама.

Ницше сочинил идеал религии, противостоящей женственной слабости и стадной природе христианства. Его версия ислама, очищенная от авраамических параллелей с христианством, была чистейшей абстракцией. Исламу Ницше были присущи: 1) маскулинность, означавшая отказ от сострадания и жалости к слабым, 2) право сильного властвовать над слабым, 3) воинская этика и 4) утверждение жизненности, символом чего для него служил Дионис (Вакх) – бог вина, любви и музыки.

Для Ницше ислам по существу отрицает женственность, присущую христианству, иными словами, отрицает утвержденное христианством благородство страдающего индивида, ценность всей жизни, достоинство всех человеческих существ, больных, слабых, мертвых. Ницше рассматривает эту заботу о тех, кто не заслуживает заботы, как слабость христианства, которая из ничтожного делает ценность, а из извращенной природы – добродетель: в естественном мире слабый должен погибнуть, в то время как христианская эсхатология искажает это требование, утверждая, что «последние будут первыми, а