Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

поехал в Мексику и прожил там хорошую жизнь. Некоторое время спустя он вернулся в Америку и, от нечего делать, связался с Армией спасения[249] и произносил свою историческую речь на их уличных выступлениях в различных городах и посёлках Калифорнии. Ему было очень хорошо в Армии спасения. Он там ни в чём не нуждался, был готов ко всему, «с женой, вином и пением», как говорят образованные.

Он путешествовал по Калифорнии, Аризоне, Вашингтону и всему Западу. Все евреи этих регионов уже знали его и дали ему имя за его речь: Иисус.

— Но тебе, — закончил он свой рассказ, — я могу сказать всю правду, я всё это время был евреем, как и все евреи в мире. Каждый Рош ха-Шана и Йом-кипур я ездил в большой город, молился, как все, щедро платил за своё содержание, бросал деньги во все ящики для подаяний, оставлял деньги на благотворительность и часто отдавал хороший доллар на синагогу.

Однако это продолжалось до тех пор, пока он не приехал в Сан-Бернардино. Здесь у него возникли проблемы с полицией, и ему пришлось остаться здесь. Он полностью порвал с миссионерами и Армией спасения, стал скупщиком старых вещей для Айрона и стал совершенно другим евреем. Он ходит в синагогу каждую субботу и в праздники, является её постоянным членом, жертвует деньги на благотворительность и управляет всем еврейским городом.

Я работал с Иисусом несколько месяцев и с первого дня чувствовал к нему отвращение. Я собрал несколько сотен долларов и решил от него избавиться.

Я рассказал об этом Айрону.

— У меня на тебя другие планы, — сказал Айрон. — Фернандес (мексиканский торговец, который также работал с ним) был арестован в эти дни. Он в приступе безумия выскочил из машины и просто убил детей на улице. Его жена осталась без гроша. Иди к ней и скажи, что я тебя послал. Возьми у неё лошадь и телегу. За это тебе придётся платить ей по доллару в день, и ты сможешь заниматься торговлей совершенно самостоятельно.

И это то, что я сделал. Молодой красивой мексиканке план очень понравился, и она с радостью приняла предложение. Она будет запрягать мне лошадь утром и распрягать, когда я приведу её обратно, а утром будет давать по мешку овса для каждой лошади. В то же самое время она рассказала мне, что её мужа на короткое время отправляют в психиатрическую лечебницу.

И я начал работать один. Хоть я и не зарабатывал так много, как раньше, я чувствовал себя гораздо лучше, освободившись от подлого Иисуса с его воровством, ложью и цинизмом.

И вот однажды, когда я подъехал к мексиканской девушке в телеге, запряжённой лошадьми, я заметил Иисуса в её конюшне. Я не обратил на это никакого внимания. Но как-то раз, когда я приехал с лошадью и телегой, ко мне подошла мексиканка и со слезами на глазах попросила освободить её от Иисуса — он не оставляет её в покое.

— Он говорит ей наедине, что ей следует поехать к нему в гостиницу, он достанет ей хороший номер, он угостит её самым лучшим и красивым, он оденет её в шелка и бархат, и ей не придётся ничего делать. Она будет жить как принцесса. Но это зависит от того, что ему от меня нужно, а я этого не хочу, — закончила она. Я пообещал ей, что позабочусь о том, чтобы он больше не делал ей постыдных предложений, и покинул её двор.

Вечером я зашёл в комнату Иисуса и в резких словах сказал ему, чтобы он перестал ходить к мексиканке и не делал ей постыдных предложений.

Он сразу начал использовать самые грязные слова и оскорбления, а также сказал мне, что не моё дело вмешиваться в его дела. Мы начали ссориться, и дошло до того, что он осмелился меня ударить. Я взял его за руки и сказал, что если он будет драться, то пожалеет об этом, потому что я намного сильнее его, и совсем этого не хочу. Но я настаиваю на своём: ему не следует больше ездить к мексиканке, а если он поедет, я пойду в полицию, с которой он и так, встречается каждую субботу, принося десять долларов для его жены и детей. И это сработало. Он пообещал мне, что больше не будет к ней ходить. Больше я его в этом доме не видел.

Конечно, мы прекратили общение.

Две недели спустя я торговал в мексиканском городке Колтон. Должно быть, было шесть вечера. Вдруг я услышал вдалеке крик:

— Хей!

Я поворачиваю голову и вижу лошадей и телегу Иисуса.

— Что?

— Уже поздно. Тебе пора домой.

Для него «неэтично» ехать одному через Сан-Бернардино, и он просит меня привязать лошадь к его телеге и сесть в его повозку.

— Настало время Рош ха-Шана. Вам не нужно злиться. Это нехорошо для сердца. Они целыми днями поют эти чудесные мелодии, а Вы так неэтично…

Я был немного тронут его настроением и сел на его повозку. И так, мы преодолели больше половины пути.

Вдруг он поворачивается ко мне и спрашивает:

— Где Вы проведёте Рош ха-Шана и Йом-кипур?

— Я подумываю о поездке в Мексику, — ответил я.

— Настоящих синагог там нет.

— Ну, я обойдусь и без неё.

— Да, но где Вы будете молиться на Рош ха-Шана и Йом-кипур?

— Я не буду молиться.

— Как может еврей не молиться на Рош ха-Шана и Йом-кипур? — спросил он меня с волнением.

— Ну, проще говоря, ты просто не молишься.

Моё спокойствие ещё больше его разозлило, так, что он обезумел от гнева.

— Я не понимаю, — кричал он, — если бы все евреи думали и поступали так, как Вы, что бы осталось от иудаизма?! Впервые в жизни я слышу такое от еврея. Понимаете, — гордо воскликнул он, — я уже двадцать два года в Америке, почти всё время отлучённый от евреев и иудаизма, вдали от любого крупного еврейского города, и каждый год, Бог знает, сколько мне это стоило, но Рош ха-Шана и Йом-кипур я провожу в Лос-Анджелесе, а иногда даже в Сан-Франциско. Возвращаюсь к свету, плачу за это хорошо, совершаю алию[250], не думая о том, сколько мне это будет стоить. Я плачу за хороший, приличный город и сижу со всеми видными собственниками вместе, даю синагоге ещё несколько долларов, и я — еврей среди евреев. В то же время еврей должен знать, что хотя бы раз в год, он должен вспоминать о своём еврействе. А