«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

«Ра» за объекты, а с другой стороны, одновременно отказывается от принципа тождества знаковой формы и содержания для знаний о связях и вводит (путем описания отношений, которые устанавливаются между объектами «Ра», «Qа», «Rb») особые изображения для содержания (так называемые ситуации и наборы) (рис. 56)

Рис. 56

и особые изображения для знаковой формы, фиксирующей это содержание. При этом Зиновьев специально подчеркивает, что в структуре формы, фиксирующей знание о связи, отношения, установленные между знаками-объектами и создавшие содержание этого знания, полностью элиминированы.

«Когда полиситуационные, полипредметные знания получены, — пишет он, — то в ряде случаев их строение явно обнаруживается лишь со стороны их расчленения по фиксируемым объектам. Например, в знании “Если (Qа), то (Rb)” прежде всего обнаруживается расчленение на “(Qа)” и “(Rb)”, а тот факт, что слова “Если… то…” сокращенно фиксируют вторую ситуацию, допустим (—Qа) ∙ (—Rb), остается в тени. В ряде же случаев явно обнаруживается лишь расчленение по фиксируемым ситуациям. Например, в знании “В ситуации I имеет место (Qa) и (Rb), в ситуации же II — (—Qa) и (—Rb)” скрыт тот факт, что оно может быть представлено как соединение знания о a и знания о b. А между тем только соединение обеих сторон придает им характер знаний особого рода» [Зиновьев, 1959а, с. 118–119]. Высказывая подобные положения, очевидно, не имеет смысла говорить, что сопоставление объектов или знаков, играющих роль объектов, полностью описывается в понятиях теории следования. И если все же Зиновьев говорит подобное, то это может означать только то, что он не осознает действительного механизма и смысла своих собственных логических рассуждений.

§ 77

Вычлененные выше моменты являются крайне существенными для понимания строения мыслительной операции и создаваемого ею знания. Но легко заметить, что сами по себе они еще никак не могут объяснить всех тех сторон операций и знаний, которые уже выделены эмпирически или просто выступают как интуитивно бесспорные.

Возьмем хотя бы первую операцию «приравнивания». Исходя из одного объективного отношения и из одних и тех же действий, мы можем получить — и обычно получаем — по меньшей мере три различных знания: 1) «объект А равен объекту В», 2) «объект В равен объекту А» и 3) «объекты А и В равны». Чем обусловливается это различие? Очевидно, в самой мыслительной операции должна быть еще какая-то часть, которая осуществляет «поворот точки зрения», переводя ее либо на А, либо на В, либо на само отношение между ними.

С этим связан, по-видимому, и несколько другой момент. Возьмем, к примеру, операцию получения такой характеристики, как «твердый». Основанием для нее служит отношение взаимодействия (столкновения) между рассматриваемым объектом А и другим объектом I — индикатором. Изменения в самом объекте А или в объекте-индикаторе I дают основание приписывать объекту А определенное свойство. Вне отношения взаимодействия свойство А не может быть выявлено. Более того, само это свойство, по сути дела, есть не что иное, как определенная характеристика отношения: «А не ломается при ударе об I» или «I ломается, когда по нему ударяет А»; но эта характеристика отношения преобразуется и выдается за свойство самого объекта А. Чем обусловлено это преобразование? И какое еще действие входит в операцию мысли, [такое] которое осуществляет это преобразование, как бы меняя «направленность» самой нашей мысли?

К этому же примыкает, очевидно, и другой, более общий вопрос. В практической деятельности объекты никогда не существуют сами по себе; они всегда включены в определенную деятельность. Можно даже ввести это в определение самого объекта и говорить, что объекты суть всегда «объекты оперирования», то есть «объекты деятельности». И даже свойствами с точки зрения человеческого познания они обладают не сами по себе, не как таковые, а как объекты деятельности, как «вставшие» благодаря деятельности человечества в определенные отношения к другим объектам. С этой точки зрения не существует и объекта изучения как такового, а есть лишь объект оперирования, который благодаря этому и именно в созданных практической деятельностью отношениях становится объектом изучения.

«Главный недостаток всего предшествующего материализма, включая и фейербаховский, заключается в том, — писал Маркс, — что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно… Фейербах хочет иметь дело с чувственными объектами, действительно отличными от мысленных объектов, но самоё человеческую деятельность он берет не как предметную деятельность» [Маркс, 1955, с. 1].

Но, как только мы начинаем достаточно отчетливо понимать эту сторону дела, другой момент создает затруднения и становится сложной проблемой. Почему как в практической, так и в теоретической деятельности мы все же постоянно стремимся иметь дело с объектами как таковыми, почему мы постоянно стремимся освободиться — и освобождаемся — от всех отношений и связей, устанавливаемых в практике, а свойства, определяемые этими отношениями и связями, все время «свертываем» и «запихиваем» в объект? И самое главное, что интересует нас в этом контексте анализа, — какие части мыслительных процессов и операций осуществляют эту «работу», с помощью каких механизмов и по каким правилам?

Но здесь возникает сразу же другой вопрос: а что в системе человеческой деятельности — практической и теоретической — может выступать в роли объекта? Мы уже поднимали его в контексте рассуждений предыдущего раздела и здесь хотим коснуться лишь в той мере, в какой это важно для постановки вопроса о характере еще не выявленных частей мыслительной операции. Возьмем, к примеру, отношения, возникающие при разложении какого-либо тела на два:

Рис. 57

Нетрудно заметить, что этот случай создает весьма значительные трудности для определения «объекта». С точки зрения традиционного обыденного понимания объектами являются: либо А в первой ситуации, либо В и С (вместе или по отдельности) — во второй. Им, говорит традиционное понимание, соответствуют знания: «А содержит В и С в качестве частей», «В есть часть А», «С есть часть А», и при этом, — продолжает оно, — не составляет никакого труда разделить, с одной стороны, само отношение между [этими] ситуациями, являющееся основанием приведенных знаний, и с другой — объекты, к которым эти знания относятся. Но то, что такая легкость разграничения объектов и отношения, в котором они существуют, является лишь видимостью, становится очевидным, как только мы чуть меняем форму этих положений: «А является целым в отношении к В и С», «В и С являются частями по отношению к А». О каком объекте здесь идет речь? На этот вопрос теперь не так уж легко ответить. Во всяком случае, различие между объектом знания и отношением, основанием знания, становится не столь уж очевидным. Но, кроме того, перечисленным выше не исчерпываются возможные