Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Это его первое открытие, из которого следует, что до т. Луначарского никто, ни теоретики, ни миллионы с.-д. рабочих не понимали собственных мыслей.

Второе его открытие, естественно связанное с первым, заключается в том, что Маркс и Энгельс были не кем иным, как великими религиозными реформаторами и глубоко религиозными людьми.

Не знаю, много ли социал-демократов обрадуются, узнав, что они исповедуют, принимая научный социализм, всего лишь новую религию. Вряд ли, однако. Борющийся пролетариат не чувствует потребности ни в чем божественном, ни даже в том, чтобы самого себя возводить в божество.

Удары научного социализма направлены не против той или другой формы религии, а против самой религии, против той «вечной сущности», высшим выражением которой хочет ее представить т. Луначарский. Не только о бездне невежества, не только о глубоком непонимании марксизма, но и о плоском, мещанском подходе к нему свидетельствует попытка т. Луначарского представить марксизм, отрицающий в корне всякую религию, высшей формой ее.

Тов. Луначарский фальсифицирует марксизм для удовлетворения сидящего еще в нем попа. По своей безмерной смелости эта попытка фальсификации социализма должна по достоинству занять место в ряду самых грандиозных попыток старого мира приручить социализм, отравив социалистическое движение ядом, выделяемым издыхающим организмом старого общества.

Религиозные потребности духа – извечны и неистребимы; научный социализм есть высшая форма их удовлетворения. Такова основная «идея» т. Луначарского. «Я осмеливаюсь сказать, – пишет он, – что философия Маркса есть философия религиозная, что она вытекает из религиозных исканий прошлого»… «В религиях прошлого – неясное мерцание той самой истины, которая ярко возвещена в нарождающейся религии коллективизма». «Иррациональные чувства», легшие будто бы в основу «религии» Маркса—Энгельса, «действительно, коренным образом связаны с идеалистическими исканиями прошлого». Для конкретизации этого следовало, конечно, объявить религию извечной и неизбежной формой всякого протеста против угнетения человека человеком. Это и пытается доказать т. Луначарский, доказывая таким образом марксизм. У него естественно выходит, что «апостол Павел, как и Иисус, были, в сущности, орудием коллективной души мирового пролетариата» (!!?).

Это – перл! Но чтобы не увеличивать количества цитат, сплошь набитых самым дешевым и безвкусным Falschfeuer’ом, мы ограничимся только еще одной:

«Маркс резко подчеркивал примат человечески-коллектив-ного, видового, над человечески-индивидуальным. С видом (?)… связана у него идея искупления (?!!)… И только в нем, выражаясь метафизически, видит он (Маркс?) бога-младенца, колыбель которого окружают тупые, черные змеи стихий. Прекрасная надежда на расцвет могущества этого бога-младенца, на растущий триумф его, запрягающего порабощенных светом сознания драконов в победную колесницу свою, на торжественный и стремительный полет его, светлого бога жизни, сквозь тьмы тем миров, бытия и полу бытия, – вот идеализм Маркса. Горячие чувства своего родства, своей принадлежности богу-младенцу, понимание ценности жизни личной лишь в связи с грандиозным размахом жизни коллективной – вот религиозное чувство Маркса».

Таков луначаризированный Маркс, который, конечно, вызовет недвусмысленное отвращение всякого последователя великого социалиста. «Нет, мне смешно, когда маляр негодный мне пачкает»… картину научного социализма.

Что же касается существа воззрений Маркса настоящего и Маркса безбожно и бессовестно луначаризированного, то разница их вскрывается очень недвусмысленно: Маркс был историческим материалистом и не отступал ни от своего историзма, ни от своего материализма, «даже» перед «вечной сущностью» религии. «Религия, – писал Маркс, – есть дух буржуазного общества, выражение отделения и удаления человека от человека». «Религиозное отражение реального мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда условия практической будничной жизни людей будут каждодневно представлять им вполне ясные и разумные отношения человека к человеку и природе. Общественный процесс жизни, т. е. материальный процесс производства, лишь тогда сбросит с себя мистическое покрывало, когда он, как продукт свободно соединившихся людей, станет под их сознательный и планомерный контроль». И «лишь тогда», по словам Маркса в старой его работе, «совершится человеческая эмансипация».

В этих словах Маркса дана критика не той или иной формы религии, а самой «вечной сущности» религии. Эмансипация человечества есть создание таких отношений человека к человеку и к природе, при которых не будет места никаким религиозным «сущностям», «идеям» и «настроениям». «Религиозное чувство», даже тогда, когда оно принимает наиболее тонкую форму (а не только та или иная историческая форма религии, т. Луначарский), само есть общественный продукт, продукт известных «общественных отношений», отнюдь не вечных, – учил Маркс.

Религиозная «сущность» (а не только та или иная форма религии, т. Луначарский) есть функция «человека, как он испорчен всей организацией нашего общества, потерян, отдан господству нечеловеческих стихий и элементов», – пояснял Маркс. И вот это-то порождение человеческой «испорченности», прямой результат организации современного общества, т. Луначарский пытается привить социализму, как новое (?!.) откровение, как «продолжение чистой философской традиции Маркса», как «движение вперед по геометрически прямой линии, в направлении, намеченном Марксом». Это все равно если бы какой-нибудь экономист попытался привить к политической экономии Маркса фетишистические представления товаропроизводителей, объявив эту операцию раскрытием «недр храма» марксистской экономии, «движением вперед» и проч, (см. выше). Раскрытие «тайны» товарного фетишизма и разоблачение «вечной сущности» религии, цитированное сейчас, сделанное Марксом в одной и той же главе «Капитала», как раскрытие двух сторон той же тайны, и мы усиленно обращаем внимание т. Луначарского и особенно его друзей-экономистов на то, что его восстановление прав религии, умаленных Марксом, требует в качестве дополнения и завершения восстановления прав им же разоблаченного «товарного фетишизма».

Тов. Луначарский сам цитировал вышеприведенные слова о сущности религии. Чувствуя, что эти ясные слова побивают его теорию, он пытается спастись следующей цепью соображений: Маркс сам себя не понял, Энгельс не понял Маркса, оба они не поняли Фейербаха, но всех троих понял и разъяснил Богданов, который и создал из наконец-то понятого марксизма фундамент для «нового религиозного сознания» т. Луначарского.

Опять-таки здесь мы можем остановиться лишь на некоторых моментах этого хитроумного самопомазания в истинные марксисты.

Прежде всего, о Фейербахе. Маркс и Энгельс превзошли философию Фейербаха тем, что разорвали с сохранившимися в его системе остатками идеализма и религии. С этой стороны Фейербаха подвергали критике и Маркс, и Энгельс.

Но именно эта критика и не нравится т. Луначарскому. Он выдвигает и подчеркивает, считает в Фейербахе гениальным как раз то, что превзойдено было марксизмом. Он считает, что критика Маркса—Энгельса по отношению к Фейербаху «слишком строга». Это понятно. Ведь на его, т. Луначарского, взгляд, ценно в Фейербахе то, что «термин религии привлекал его потому, что он, как никто, понял и почувствовал ее вечную сущность», т. е. то, что в Фейербахе было от Луначарского. А между тем «основной упрек, делаемый Энгельсом Фейербаху, это упрек