Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

ничего почти не сделано». Тут т. Луначарский несомненно прав. Для религиозного «истолкования идей и настроений религиозного порядка» сделано очень много – попами в рясах и без оных. Для социалистического истолкования (т. е. для истолкования с точки зрения научного социализма) тех же религиозных «идей и настроений» очень много сделано – социалистами (между прочим, и самим Марксом). Но… прав т. Луначарский, до него «почти ничего» не было сделано для истолкования религии с точки зрения религиозно-социалистической. И это по той простой причине, что для того, чтобы что-либо «истолковать» с точки зрения религиозно-социалистической, надо быть религиозным социалистом. А эта порода людей вымерла почти без остатка лет 60 тому назад, т. е. тогда, когда на смену религиозному социализму мелкобуржуазного утопизма пришел научный социализм пролетарского класса. Но решительное отмежевание «социализма, как науки» от всяких религиозных примесей в теории не гарантирует еще социалистического массового движения от перенесения в него «идей и настроений религиозного порядка». Эти «идеи и настроения» вносятся в него с двух сторон. Со стороны вновь примыкающих к движению крестьянских и мещанских масс, воспитанных тысячелетиями своими господами в религиозных бреднях и приносящих с собой из глубин своей культурной отсталости привычки и навыки религиозной психологии. И со стороны примыкающих к движению интеллигентских элементов (часть которых составляют и примыкающие к социализму духовные лица, пасторы и т. д.), для которых «социализм, как наука», и социализм, как историческое движение данного класса в данной обстановке, слишком плосок, убог, мало «обаятелен», мало возвышен, мало «красочен», беден, сух. Не таков он для пролетария и для пролетариата, но интеллигент, соблаговоливший принести себя в жертву рабочему делу!., ведь он принес с собою свою душу, возвышенную, утонченную, богатую, свои «красивые» чувства и свои «богатые» чувствованьица, и он требует от социализма вознаграждения, возмещения: социализма-эстетики, социализма-метафизики, социализма-божества, социализма-религии.

Как немецкий пастор, возмутившийся видом страданий рабочих поселков и двинувшийся вперед к рабочей партии, начинает с того, что приспосабливает ее к себе, объявляет ее «носительницей христианства», чтобы ублаготворить сидящего еще в нем попа, так деклассированный интеллигент приспособляет в своем воображении реальное рабочее движение к своим потребностям, к себе, к своей фразеологии, делает из рабочего социализма последнее прибежище своей издерганной сущности. Поразительные – по своей наивности и по неумению скрыть нищенский характер своей психологии – признания на этот счет заключаются в книге т. Луначарского.

Потерявши веру в «благостность» бога, пишет наш автор, «человек остается совершенно безутешным». «Безрадостен отъединенный человеческий индивид», находим мы в другом месте.

И этот мотив – «безутешен человек» без бога, «безрадостен индивид», потерявший первобытную связь с природой, – красной чертой проходит через всю работу т. Луначарского. За «утешением» и «радостью» пришел он, от старого отставший, в новое не вошедший, – к социализму. Пришел со старой психологией, со старыми потребностями, которые некогда удовлетворяла религия благого и разумно творящего бога. Однако бога вымела жизнь и наука (которую он поэтому не прочь упрекнуть в сухости), и для удовлетворения старых потребностей старой психологии надо искать нового объекта, который обладал бы старыми «утешающими» и «радующими» качествами. Социализм д о л ж е н стать религией, чтобы удовлетворить выходцев из старого мира; пролетариат, человечество д о л ж н о стать божественным, божеством, самим богом, чтобы он согласился ему послужить или хотя бы идти с ним в ногу. Не новый мотив. Не очень богата русская общественная жизнь, однако т. Луначарский с этой психологией лишь последний в длинном ряду интеллигентов, пришедших к социализму, потому что и поскольку социализм казался им готовой заменой религии.

Пришел Булгаков, понюхал: не пахнет ли религия божественным, абсолютами, вечными ценностями, не утешит ли, не обрадует ли? Нет, не пахнет. Попробовал привить «высшие ценности» Канта, идеализм. Не вышло. Обругался и ушел… и то, чего искал, нашел в православии. Пришел Бердяев. Ужасно, говорит, у вас, господа пролетарии, все плоско, серо, убого, заразились вы буржуазностью, величию души тесно, надо от этого спасаться. Надо «признать мир идеальных ценностей», подняться до степени «священных запросов» религии, а то «жизнь будет сера и пуста, бессмысленна», а «души пролетариев покроются толстым слоем жира». Однако и к бердяевским заботам о том, чтобы пополнить серый «социализм, как науку», яркой религией, пролетарии не очень прислушивались. Этот ушел искать ответов на свои запросы тоже к Антонию Волынскому… Приходил Струве. Этот тоже жалел, что «социализм, как наука», «сер и деловит», и прямо ставил задачу: «создать в пролетариате моральное настроение и мировоззрение, стоящее на высоте его исторически общественного призвания, иначе говоря, вложить ценное, моральное содержание в его общественно-политический идеал». Дело, как известно, кончилось «Вехами»[158].

Теперь тов. Луначарский… и ему марксизм, таков, как он есть, кажется «музеем», который предстоит обратить в «храм» с помощью превращения социализма в религию. Путь, которым идет т. Луначарский, есть буквально точка в точку, слово в слово, повторение того пути, которым шли 10 лет тому назад гг. Бердяев, Булгаков, Струве. Пожелаем ему, чтобы он не пришел туда же, куда счастливо прибыли его предшественники.

Гг. Струве, Бердяевы, Булгаковы, Луначарские ищут в марксистской философии того, чего в ней нет, чего она дать не может, ибо не хочет, ищут здесь удовлетворения тех потребностей, тех запросов, на отрицании которых стоит философия и вся система воззрений Маркса.

Религиозные потребности представляются т. Луначарскому (как представлялись и представляются гг. Струве, Бердяеву, Булгакову) извечной и неискоренимой чертой человеческого духа. Они представляются ему высшими выражениями этого духа. Он видит в религии «вечную сущность». Естественно, что его благосклонное отношение к научному социализму находится в прямой зависимости от соответствия последнего с этой «вечной сущностью» религии. Но тут-то и оказывается, что предшественники и учителя т. Луначарского, гг. Струве, Бердяев и Булгаков, были последовательнее и искреннее т. Луначарского. Они сразу поняли и очень скоро сказали, что марксизм не выдерживает критики перед судом их «вечных сущностей», и сразу поставили свою задачу, как исправление марксизма (для того чтобы столь же скоро прийти к неизбежному выводу, что тут дело непоправимое). Наученный же их опытом, т. Луначарский поставил свою задачу наоборот: он решил фальсифицировать марксизм, для того, чтобы прийти к выводу, что марксизм-то и есть не что иное, как религия, что марксизм есть новый религиозный ответ на старые религиозные вопросы и настроения. Таким образом, казалось, возможно и невинность соблюсти (пребыть «марксистом») и капитал приобрести (приспособить марксизм к «утешению» религиозных душ). В этом-то, т. е. в том, что марксизм есть религия и что мы все, марксисты – социал-демократы, неосознанно исповедуем религию и, принимая