Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

не встает. Пришел в дом в 3 часа. С Кронштадтом хорошо. Надежда Ал<ександровна> угощала меня конфетками и хлебом с маслом. Вышел в «Петрополь». Не очень хорошо мне устроили. Мамашу встретил на лестнице. Палят вовсю. Опять в Дом. Встретил Лулу, полна надежд. Сторицын ораторствовал. Домой. Мамаша достала тоже хлеба, купила муки и масла. Юр. пришел с Оленькой. Натащил сахару, булочек, папирос. Во время чая пришла Тяпа. Мила до чрезвычайности, хочет и то, и другое, и третье. Я был очень рад ее видеть. Вечером ели блинчики. Чувствовал себя не плохо, но лег спать рано. Болела голова ночью. Все сны про белых. Тяпа тоже думает уехать, уговаривает и меня.

50.000 <р.>

12 (суббота)

Чудесная погода. Юр. сидел в Доме, я же пошел к Сане; встр<етил> его на Троицкой и Кагана. Не знали, как быть, хотя откуда-то добыли денег. Вечером был Милашевский. Ясно, тает, палят вдали, но не тот воздух, что мне предчувствовался всегда. Будто бы Дмитрий Павлович кандидат на престол15. У Беленсонов ничего. Сначала, уступая какому-то врожденному по отношению именно к нему садизму, я спорил с ним, потом разговорились мирно. Не помню, зачем-то я ползал еще в «Петрополь». Вечером писал о Сомове16. Юр. очень понравилось.

13 (воскресенье)

Чудесная погода. Кагана не застал. И в «Петроп<олисе>» никого не было. Юр. встал, пошли в Дом. Потом я к Абр<аму> Саул<овичу>; дожидался, разговаривая с его женой и мальчиком. Юр. ждал меня в Доме. Пошел я домой. Бедная мамаша чистит лед. Посидев, отправился к Войтинской. У нее затеяны блины. Пришел я  рано. Дома ели лапшу. Я очень рад, написав статейку, но не следует закисать на этом. Саня занес денежки.

60.000 <р.>

14 (понедельник)

Юр. совсем болен, нервится, плачет, сам не свой. Я заходил в «Петрополь», купил Юр. книжки. Он пришел с О. Н., ничего, успокоился. Что с ним, с беднягою? Любовные ссоры, что? Встал он довольно поздно. Вечером почитал ему свой дневник. Сухо все это очень написано. Спать было тепло, даже жарко.

15 (вторник)

Туман и холод, стрельба прекратилась. Это молчание ужасно. Послал Юр. в «Петрополь», сам отправился на Мильонную. Паек завтра дают, но микроскопический17. Юр. еще не было, но скоро пришел с деньгами. В Доме посидели и отправились к Ховину; много книг, но интересных мало, и все очень дорого. Я зашел домой. Подремал. Заходил Вас. Вас. Мухин, перекладывает нас на субботу. У О<льги> Иоанн<овны> было собрание18. Совсем светло. Говорили довольно жутко о хороших вещах. Сведения о Кронштадте довольно невероятные. Будто бы в государи прочат Романа Петровича. Никто о нем даже и не думал. Кирилла Влад<имировича> даже в Париж долго не пускали за его путешествие в Думу в 17 году19. До навигации едва ли будут перемены, кроме вероятного голода у нас. Под вечер совсем разъяснило. Закат был прелестен, молодой месяц, звезды, но дома было темно, холодно и скучно.

40.000 <р.>

16 (среда)

С утра туман, рассеивающийся часам к 6. Вечера, когда нужно сидеть дома, прелестны. Побрел один на Мильонную. Очередь адская. Приходила Вер<оника> Карл<овна>. Юр. все-таки послал ее, но я отправил обратно. Стоял с профессорскими кухарками. Разговоры о говеньи, кушаньях, о близком будущем, о Пасхе. Домой пришел. Юр. еще дома. Поели, попили чаю. В Доме упился чаем. Зашел в «Петрополь»: там Стрельников, Ег<орушка> Иванов etc. «Картинок» не дождался, а пришел домой вместе с Юр. Хорошо сидели, переби<рая> книги. Спать хорошо, тепло. Рано начали палить, но не понимаю: красные или белые. Подарили мне тетрадку.

17 (четверг)

Странный день. Солнце, тает, палят ужасно. Говорят, привезли тяжелые орудия из Кременчуга, и они палят с Крестовского без бетонных площадок. Решено во что бы то ни стало взять Кронштадт. Самое фантастическое предприятие: идти в белых балахонах с лестницами через лед. Какие-то пунические войны. Днем распространился слух, что Кронштадт пал. Ватсон рыдала, Червинская, Наденька, Оленька расстроились. Жиды цветут: Сторицын, Саня – отошел призрак погрома. Какие дети! или это легкомыслие отчаяния? Потом оказались эти слухи вздорными. Пальба продолжается. Встретили Юру, обещали зайти, но не поспели. Достал чая и «Картинки». Голова болела. Лежал в солнечной комнате. Как давно не было у нас чая. Он пьянит и подбодряет мысли. Вечером сидели. Голова не совсем еще прошла. Пальба стихла. Это меня всегда пугает теперь.

26.000 <р.>

18 (пятница)

Кажется, действительно Кронштадт пал20. Оптимисты что-то еще соображают, но дело, увы, ясно. Мое предчувствие от этого не колеблется. Я не надеялся специально на этот случай, и уж, конечно, не хотел бы, чтобы восстановление престола произошло от рабочих забастовок. Пальбы нет, город как вымер. Выбегал за булками на рынок. После обеда пошли в Дом. Все унылы. Но ликования нет. И действительно говорится смутно. Мне противно ходить в дырявых калошах и в еще более дырявых башмаках. Но чай действует и энергия прибывает. Или это гипноз, – не все ли, в сущности, равно? Но рассказ мне еще смутен, как слепому щенку, не знаю, можно ли пускаться с таким багажом21. Были у кумы. Внизу живет баронесса, отношения натянуты. Вертится Федорович, на посылках. Что это: новый роман? Одобряю более, чем эту балалайку – Луначарского. Он красив, строен и марциален. Мальчики милы. По-старому, пекут, жарят телятину, пьют чай с пасхою. К вечеру опять прелестная погода. Звезды и месяц. Подморозило. Юр. побежал вперед. Я тихо шел, внутри было очень тепло. Дома прекрасно посидели.

20.000 <р.>

19 (суббота)

Да, все кончено на этот раз. Даже говорить никому не хочется. Ну что же, подождем. Но какой подлый народ. Нет, его спасет только отсутствие надолго, даже в дурацких мечтаниях, каких бы то ни было «советов». Именины бедного Юр. Еда у нас неважная. Он даже не совсем здоров. В Доме Оленька уже сидела. Сидели с нами Берта и Червинская, потом Саня, Сторицын. Наверху заседание; их теперь кормят обедами, бульоном, пирожками. Солнце отличное. Заходил я в «Петрополь». Там Гумм предлагает свои opera omnia*, Яков Ноевич говорил и со мной об этом же, но как это устроить, я не знаю: и у Михайлова, и у Гржебина это накрепко22. Собирать свои disjecta membra** – дело нелегкое. Оленька пила чай у нас. Я очень люблю, когда она бывает у нас. Все не могу приступить к рассказу.

* Полное собрание сочинений (лат.).

** Разъятые члены (лат.).

20.000 <р.>

20 (воскресенье)

Солнце. Все кончено. Опять советская лямка. Многие