Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

довольны покоем, театрами, снятием осадного положения. Боязнь перемен, как у больного насмерть человека; цепляются за призрак жизни. Юр. что-то болтал о «Петрополисе», истратив все деньги, но выползли мы только часа в четыре. Немного повздорили. В «Петрополисе» была одна Надина23. Юр. сидел в доме. Я пошел прямо к Блохам, Юр. – погулять. Там хорошо. Каган полон заграничных планов24. Хочет и меня, и Сомова издавать. Мне дали корректуры и Пиля25. Был Боянус. Кормили меня ужином. Разговоры домашние. Юр. был, конечно, дома. Сидел, голубок, с угасшим самоваром, без папирос. Опять немного колюче поговорили. Потом обошлось. Лег не очень поздно. Что-то будет вообще.

10.000 <р.>

21 (понедельник)

Не помню, что было. Продали «Картинки» Вере Ал<ександровне>. О.Ник. провожала нас. Юр. один забегал в Привал. У Папаригопуло было ничего себе. У мамаши сидели Долиновы и вызывали Милашевского. Вер<у> Ал<ександровну> встретил, но деньги она дала.

40.000 <р.>

22 (вторник)

Вот и осадное положение снято, и театры открываются26. Я совсем не рад этому. Ходил в Союз, но денег там нет. Юр. зауныл. В Доме было ничего. Прошелся с Сологубом. Ольга Афан<асьевна> вернулась. К нам пришел Кузнецов, Милашевский и Ольга Ник<олаевна>. Было весело, будто все в порядке. Юр. читал роман. Так как сегодня пекли кое-что из муки, то <еды> было мало. Вечером еще придумали овсяные лепешки. Рад, что написал о Радловой27. Мамаша достала дров.

23/10 (среда)

С утра был дождь и снег. Потом прелестная погода. Мамаша пошла в костел и вернулась. Но за пайком идти было не катастрофично. Устал, наверно, бедный Юр. Он продолжает роман с такой же маэстрией. Дал мне письмо О. Н., из которого увидел я, как она меня любит. Встретили массу людей: Крючкова, Голубева, Горького, Добужинского, Блоха, Лозинского и т. п. Торопился из Д<ома> Л<итераторов> в «Петрополис». Послал Юр. за сахаром. А ко мне пришел Папаригопуло звать к Сахар и передать поручение от Коли Петера насчет «12-й ночи»28. Какой-то Гайдн и Моцарт преследуют меня. Играл немного «Оберона»29. Пили чай и вместе с Бор<исом> Влад<имировичем> отправились. Кума поджидала нас и была рада, мальчики тоже, тесно, но уютно. К Норе попали часов в 11. Там захламлено как-то; едет она в Париж. Луна светит без памяти. Чудесный вид. Дома еще посидели. Юр. даже долго. Какие подлые люди, обрадовались, что можно по вечерам ходить!

100.000 <р.>

24/11 (четверг)

Такая уже установилась погода: с утра мерзопакость, разгуливается к 4 часам и вечера приличны. Из Дому со мною пришла О. Н. Потом явился Милашевский, как прежде, очень мил. Хорошо посидели. Играл я «Забаву»30, ели макароны. Но на меня находит какой-то туман: от Бутомо-Назв<ановой>, отчего, не знаю. А главное: ну, этот апрель будут кое-какие деньги, а потом?

25/12 (пятница)

Денег, конечно, уже нет. К Бутомо не пошел. Это несколько меня утешило. В Доме был Коля Щербаков с нами. После чая и Юр. ушел пить спирт к О. Н. Я скучал немного. Погода опять к вечеру разгулялась. Гонят меня завтра на репетицию Гольдони31. Войтинс<кая> отменяет воскресенье, Саня зовет. Вообще, дезгардьяж какой-то. Все это очень меня расстраивает. Мечтали с мамашей, какие были Пасхи прежде. Живем, как поросята.

26/13 (суббота)

Утром, солнечным и холодным, ходил в «Петрополь». Взял «Картинки». Зашел домой, потом в Союз. Деньги получены. Потом в отдел. Получил духи. Сторицын приставал чего-то. Дома Юр. был рад. Сидели поздно в Доме, так что зайдя к Ховину, прямо пошел в театр. Масса знакомых и дел. И Бриан, и Радлов, и Бутомо, и Замятин. Смотрел с большим удовольствием, хотя и скучал об Юр. идя в солнечный день в театр. Сегодня слухи, что арестованы все Каннегисеры, <И. Б.> Мандельштам32, Штильман. Юр. и О. Н. даже струхнули. Шел из театра с Рейн33. У кумы Юр. еще нет. Сами они расстроенны, хотя и милы. Ждали, ждали, я уже начал беспокоиться. И мальчики тоже. Когда он пришел, все радовались. Домой идти темно было. Дома отлично лег спать. По утрам от чая у меня не только хорошее, но какое-то даже экстатическое настроение.

106.000 <р.>

27 (воскресенье)

Все-таки праздничное настроение есть. Сам ставил самовар. Мамаша в белом чепчике принесла кусочки освящ<енной> булки. Обед был скверный. Побежали все-таки в Дом. О. Н. там уже. Тепло, солнце и тает. Зашли к Оленьке. Там Нора, и потом пришла Ахматова. Звонили к ней Сологубы. Отвык я от нее немного34. Приятно шли по Фонтанке. Встретили Саню, вышел он пройтись. Но дома у них кроме чая и булочек ничего интересного не было. Юр. сцепился с Сергеем, я играл скучного Гайдна. Домой идти было страшно темно и грязно. Юр. все раскрашивает. Утром был у нас Беленсон. Сплетничал о Ремизове и расстроил Юр. Сидел долго. Я писал в это время отчет о спектакле35. К вечеру я скис немного.

28 (понедельник)

Луна больна и ущербает, поздно встает и беспокоит. И наши силы вместе с нею расстроен<ны> и беспомощны: Юр. ничего не может делать, я тоже. А дела по горло, и спешного, и даже выгодного, и даже без которого трудно обойтись, а я ленюсь и бездействую. Позорно и ужасно. Никуда не выходил до Дома. Заходил инженер за «Картинками», за статьей. Гумм и Одоевцева, очевидно, прочитали про Радлову и дошло по адресу, судя по их обращению36. Врагов наживу. Но бояться врагов – не жить. Заходила бедная Марья Абрамовна, хочет обратиться к Горькому37. Заходили еще в «Петрополис». Корректуры есть. Денег у них мало, никто не покупает, все продают. Саня тоже денег не привез, только пристает с Ионовым. Встретил Либину, проведшую все это время в Кронштадте. Все не так, как писали и как мы думали. Это была вспышка народного негодования с низов. Пили дома хороший чай. Потом на Марсово. В<ера> А<лександровна> была в банке, в сокращенном виде, недовольна и нервна, но не надута. Пришли потом Бебут и Коля. Мальчики прелестны, конечно. Владек тихо и воспитанно сидит и двигается по хозяйству, стройный и тихий. Дома я красил, Юр. расстроился, зачем он устал и не может писать романа. «А я-то, я-то, я-то, я-то!»

24.000 <р.>

29/16 (вторник)

Юр. остался дома, а я отправился в дальний путь к Сашеньке. Погода чудесная, жалко, что не вместе идем. Собственно говоря, идти было гораздо приятнее, чем сидеть на Рижском, хотя там милы по-прежнему. Сашенька поправляется. Была его сестра, рассказывала о Вырице: тронулись реки, прилетели жаворонки и скворцы и т. п. Идя по солнцу