Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

очередную порцию своих сокровищ: три альбома леди Рипон и ее дочери, леди Джулиет Дафф, с газетными вырезками о «Русском балете» каким-то чудесным образом ушли с молотка за 200 000 долларов, что вдвое превысило ожидания, — их купил неизвестный меценат, чтобы затем передать своей альма-матер, Гарварду, а за подлинный костюм Китайского фокусника из балета «Парад» заплатили рекордные 40 000 долларов. Этот костюм придумал Пикассо, и сначала, в 1917 году, в нем танцевал Мясин, а потом Вуйциковский, который исполнял эту партию в 1926 году. Во время войны Вуйциковский прятал его в лесах родной Польши, чтобы сберечь от мародеров; как и почему он потом оказался у Лифаря, до сих пор неизвестно. В 1991 году аукцион Sotheby’s в Монако продал предметы искусства из коллекции Кохно, а еще раньше его письма и корреспонденцию приобрела Национальная библиотека Франции. Поскольку он славился тягой к собирательству, его архив обладает огромной ценностью для историков[504].

Героические и альтруистические попытки Бакла сохранить хоть что-нибудь из наследия «Русских балетов» для Британии принесли ему немало горя и волнений: обязательства не были исполнены, и, как часто случается с покровителями искусств, Энтони Диамантиди проявил щедрость, но не сдержал своего слова. Правда, отчасти виною тому было желание Бакла подражать Дягилеву: не удовлетворенный ролью критика и летописца балета, он стремился стать импресарио и ставить спектакли. В 1971 году нелепые амбиции навлекли на него беду: он арендовал лондонский театр «Колизей», чтобы поставить на его сцене гала-феерию и собрать деньги на помощь Театральному музею и на покупку картины Тициана «Смерть Актеона» для Национальной галереи (ее выставил на продажу лорд Хэрвуд, и Музей Гетти в Лос-Анджелесе уже изъявил желание приобрести ее).

Изначально концепция спектакля, который Бакл со свойственной Барнуму ироничной бравадой назвал «Величайшее шоу мира» (The Greatest Show on Earth), заключалась в том, чтобы дать всего одно представление новых балетов в постановке его друзей, Баланчина, Аштона и Роббинса, а «следом за этим устроить завтрак с величайшими танцовщиками мира и самыми красивыми людьми Лондона, продав билеты по астрономическим ценам». Вскоре все это сократилось до размеров чего-то более или менее реалистичного — répétition générale, генеральной репетиции «Величайшего шоу мира», которая в итоге превратилась в хаотичную мешанину длиной в четыре часа.

«Бедняга Дикки, — сокрушался сосед Бакла по провинциальному Уилтширу Сесил Битон. — После знакомства с Уорхолом он совсем слетел с катушек. Он отчего-то вдруг решил, что сможет, как Энди, снискать признание у публики, и стал вести себя совершенно странно». Продюсер Джон Филд покинул проект после «приступа истерики», и несколько больших имен отказались от участия на полпути. Один-единственный вечер репетиции обернулся тем, что «задники были плохо освещены. Слайды у Дикки перемешались, а проектор вышел из строя»[505]. Микрофоны без конца отключались. И все же состав исполнителей оставался блистательным и отражал талант Бакла к взаимовыгодному сотрудничеству: на сцене выступали Марго Фонтейн и Рудольф Нуреев, Зизи Жанмер и Ролан Пети, индийский танцовщик Кама Дев и королева фламенко Пилар Лопес. Среди создателей декораций были Патрик Проктор, Дункан Грант и Леонард Розоман, а тех немногих счастливцев, чья память хранила события полувековой давности, ждал душераздирающий финал, где появлялся созданный Бакстом в 1921 году задник из последнего акта «Спящей принцессы», а ветераны дягилевской труппы, Антон Долин и Александра Данилова, исполняли роли Короля и Королевы, снисходительно благословляя союз Авроры и Принца в исполнении Фонтейн и Нуреева. К сожалению, когда до этого дошло, было уже за полночь, и многие зрители покинули спектакль, чтобы успеть на последний поезд.

Несмотря на то, что вечером во вторник, перед спектаклем, цены на билеты резко снизили со ста фунтов до десяти (а потом и вовсе раздавали бесплатно), в зале оставались сотни пустующих мест, и сборы не достигли предполагаемых пределов. Хотя участникам шоу ничего не платили, расходы все равно не окупились, и бедный Бакл попал в чудовищные финансовые неприятности. «Теперь у Дикки вокруг дома будут одни только камни да сорняки, — продолжал Битон с едва сдержанным злорадством. — Не сомневаюсь, что дело дойдет до банкротства… Никто не принимает его всерьез»[506]. В прессе в основном высказывались язвительно: в The Times сетовали на «любительский» подход, «изнурительную» продолжительность и «безнадежное положение» предприятия[507]; в The Guardian спектакль сравнивали с «роскошно завернутым подарком в пышной обертке» — когда его наконец распаковали, он «оказался несколько маловат»[508].

Какими бы благими целями и добрыми намерениями ни руководствовался Бакл, его некомпетентный фарс потерпел крах, тем самым поставив под удар все, на что претендовала дягилевская антреприза. Картину Тициана спасли другими усилиями, а Театральный музей в 1974 году стал отделом Музея Виктории и Альберта: сегодня здесь бережно хранят самое обширное собрание экспонатов, связанных с историей «Русского балета». Костюмы настолько ветхие, что их можно выставлять только при определенных условиях, — от соленого пота танцовщиков ткань стала крошиться, и теперь эти наряды нельзя подвергать сухой чистке или другому воздействию. Но занавес из «Голубого экспресса» войдет в постоянную экспозицию нового музейного комплекса, который откроется в 2023–2024 годах в театре «Стрэтфорд-Ист».

Бакл, похоже, с большим удовольствием наживал себе врагов, и нет ничего удивительного в том, что он проявлял болезненное презрение по отношению к человеку, который был на восемнадцать лет моложе и при этом разделял его одержимость Дягилевым, стремясь представить свой собственный взгляд на историю антрепризы. В середине 1960-х годов Джон Драммонд был подающим надежды режиссером музыкальных и культурно-просветительских программ на BBC [509]. Он отличался энциклопедическими знаниями, горячим энтузиазмом и страстной целеустремленностью. Выпускник Кембриджа, он тем не менее происходил из более низкого социального сословия, чем Бакл, и поскольку оба они были снобами, это запомнилось и стало поводом для враждебности. Ни в переписке, ни в дневниках Бакл почти не упоминает Драммонда, должно быть, считая его самонадеянным и недостойным — иначе говоря, выскочкой, вторгшимся на поле, которое Бакл давно объявил своим. Драммонд сводит счеты с соперником, рисуя его язвительный портрет в рассказе о своей попытке заручиться помощью Бакла при работе над документальным фильмом об истории «Русского балета»:

Должен признаться, Дикки не производил на меня особого впечатления, и, сказать по правде, не думаю, что он тоже был большого мнения обо мне. Так или иначе обоюдной симпатии не возникло, и отношения между нами никогда не были приятными. Я заметил, что, несмотря на наблюдательность и красноречие, ему недостает теплоты… Во время нашей прохладной беседы в очень дорогом ресторане, куда я пригласил его за