Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

«Петрушки» и «Парада», как, впрочем, и saltimbanques из розового периода Пикассо, и при этом отсутствовал малейший намек на помпезность — ветхость костюмов и декораций не вызывала сомнений, ведь Берар собирал их на стройках и блошиных рынках. Еще суровей по своей реалистичности оказались два других балета: один из них — «Рандеву» (Le Randez-vous), чье действие происходит в дешевой закусочной, а декорации навеяны снимками парижского метро фотографа Брассая, а второй — «Юноша и смерть» (Le Jeune Homme et la mort), созданный в 1946 году и со временем ставший самой знаменитой и долгоживущей постановкой «Балета Елисейских Полей». Последний был подобен резкому удару хлыстом, его сюжет предложил Жан Кокто, а иронично безмятежную музыку «Пассакальи» Баха Пети добавил, когда репетиции уже подходили к концу, словно это был всего лишь атмосферный саундтрек к фильму. В одной из парижских мансард молодой художник с голым торсом и в потрепанных рабочих брюках курит, нервно поглядывая на часы. Появляется девушка, которую он так ждал, но она безжалостно распаляет в нем страсть и убегает, оставляя ни с чем. В отчаянии юноша кончает с собой. Девушка возвращается в жреческой мантии и с маской смерти на лице, она уводит призрак юноши по парижским крышам в овеянную волшебством даль, где возвышается Эйфелева башня, подсвеченная мигающей надписью Citroën.

Эта короткая фантазия вызвала резонанс во Франции, по-прежнему охваченной эмоциональной встряской борьбы за liberation и épuration{70}. А сердцем самого балета стал Жан Бабиле: он исполнил партию junne homme, с которым его потом всегда отождествляли. Сын видного хирурга и наполовину еврей, Бабиле рос одиноким, болезненным ребенком, а в балет его отдали для того, чтобы как-то сдерживать взрывной характер мальчика и эпилептические припадки. Он еще меньше соответствовал жестким требованиям Парижской оперы, чем его друг и сверстник Пети: прирожденный мятежник, он сбежал из Парижа в последние годы войны и вступил в ряды Сопротивления в Турени. Так, по крайней мере, он весьма туманно рассказывал.

Ни одному танцовщику в промежутке между Нижинским и Нуреевым не удалось завладеть воображением публики в той же мере, что и Бабиле, а для французской молодежи конца 1940-х годов он воплощал собой образ замкнутого, беспокойного, терзаемого чувствами интроверта, который в следующем десятилетии воплотят на экранах звезды американского кинематографа Марлон Брандо и Джеймс Дин. Он отличался превосходной техникой исполнения, заразительной энергией и сценическим обаянием: при небольшом росте, выразительном орлином носе и своенравной, необузданной сексапильности он добивался от своего коренастого мускулистого тела кошачьей упругости и феноменального по мощи стиля исполнения, скорее мужественного, чем изящного, но неподвластного героическим требованиям классической виртуозности (он мог бы затмить блистательную Голубую птицу из «Спящей красавицы»). Нет ничего удивительного в том, что работать с ним было непросто. Когда он уставал от сцены, то заводил свой алый мотоцикл и, вооружившись складным ножом, отправлялся путешествовать по просторам Азии или Африки, где исследовал духовные практики мистиков вроде Гурджиева. Вполне естественно, что он стал кумиром, чья слава не стихала во Франции до самой его смерти в 2014 году[481].

После того как в 1949 году организм сорокасемилетнего Берара не выдержал небрежного обращения и пал жертвой эмболии сосудов головного мозга, Кохно пал духом: он оказался раздавлен этой утратой. Пети только что покинул «Балет Елисейских Полей», чтобы основать свою собственную компанию «Парижский балет», и труппа вскоре зачахла. Когда Бабиле переехал в Нью-Йорк (где он вполне предсказуемо конфликтовал со всеми подряд), «Балет Елисейских Полей» прекратил свое существование, поскольку не имел возможности соревноваться с усилиями, предпринимаемыми маркизом де Куэвасом благодаря финансовой поддержке Рокфеллеров. От стройности и шарма, свойственных темноволосому Кохно в молодости, ничего не осталось, он стал «толстым, как Будда», и со временем уже не мог обойтись без трости. Он продолжал что-то делать — «если подворачивалась работа, он ее выполнял»[482], — но алкоголь выжег его изнутри, он стал образчиком диккенсовской эксцентричности и жил уединенно в ветхом доме рядом с Ле-Аль, до отказа набитом страстно хранимым собранием картин и памятных вещиц. Две опубликованные им книги о балете не содержали и половины того, что он мог рассказать[483]. Хотя он имел прекрасную возможность поведать всю историю от первого лица, осмотрительность, а может, и леность помешали ему это сделать, и эстафету принял англичанин, который никогда не встречался с Дягилевым и не видел ни одного спектакля в исполнении настоящего «Русского балета», — его звали Ричард Бакл.

Критик, биограф, знаток искусства, участник заговоров, возмутитель спокойствия и бесстыдный позер, Бакл был занятной личностью и вел еще более беспорядочную жизнь, чем Кохно или Берар. Склонный к пагубным интрижкам с сомнительными людьми, чьи интересы оказывались сугубо меркантильными, и подверженный катастрофическим неурядицам со здоровьем и финансами, он повергал друзей в отчаяние и время от времени жестоко ссорился практически с каждым из них. Он боролся с алкоголизмом, но порой проигрывал ему. Благодаря шарму и остроумию Бакл неизменно заслуживал прощения, но при этом был человеком непредсказуемым: он в равной степени вызывал опасения своей привычкой непристойно грубить и уважение — своей безупречной честностью. Но несмотря на все перипетии, его страсть к балету оставалась неизменной, а громкая и доблестная защита искусства служила противовесом проклятию со стороны заурядной слащавости, которая душила балет в послевоенную эпоху[484].

Бакл родился в 1916 году и был белой вороной в роду прославленных военных и аристократов. Он утверждал, что «ничего не слышал о балете» до тех пор, пока учеником старших классов не заметил в книжном магазине на станции фотографию Нижинского на обложке недавно опубликованной Ромолой биографии артиста. Он был заинтригован и вскоре уже зачитывался «Балетоманией» Арнольда Хаскелла и посещал спектакли «Русского балета де Базиля». Бросив изучение современных языков в Колледже Баллиол в Оксфорде, он поступил в художественную студию: «Поскольку я не видел иного способа стать тем, кем мне так хотелось быть — последователем Дягилева, — я решил стать балетным художником»[485]. Правда, ему недоставало мастерства и дисциплины, и после череды неудач он понял, что писательство ему, пожалуй, ближе.

В 1939 году он стал издавать новый ежемесячный журнал с простым названием Ballet. Его развитию помешала начавшаяся вскоре война, во время которой Бакл с достоинством служил капитаном в Шотландском гвардейском полку и даже упоминался в депешах Итальянской кампании, где, помимо прочего, манерно вел себя на полковых обедах и сдружился с обольстительно красивым и впечатлительным студентом-художником Франко Дзефирелли, сражавшимся на стороне партизан[486].

После войны издание Ballet возобновили: