Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

Бытует мнение, что карьера артиста балета коротка, но это неверно: многие из них после двадцати лет выступлений становятся педагогами, и чем старше такой сосуд сакральных знаний, которые не передать при помощи хореографической нотации или даже видеозаписи, тем он ценнее. Карсавина обладала огромным опытом и после войны делилась им через деятельное вице-президентство в Королевской академии танца и наставления британским балеринам о тайнах русских партий, которые когда-то исполняла. Она объясняла Марго Фонтейн, что Жар-птицу нужно танцевать «без свойственных человеку чувств»: «Вы дикая птица, Марго, вы должны взмахивать руками, вы должны трепетать ими… вы еще ни разу не ощущали прикосновения человека, и вот теперь вы пойманы, и это ужасно»[470]. Мойре Ширер и Антуанетт Сибли она раскрывала тонкости мимических пассажей «Жизели» и «Лебединого озера». «Я знала движения, — рассказывала Сибли Барбаре Ньюман, — но видеть, как она исполняет их, было все равно что слушать Бетховена, едва выучив партитуру… стоило ей начать исполнение, как вы тут же все понимали»[471].

Жизнь Карсавиной была богата событиями и достижениями, а у ее партнера по сцене Нижинского она превратилась в пустую трагедию после того, как он впал в необратимое безумие. В 1919 году он исполнил свой последний танец в бальном зале отеля в Санкт-Морице, а вскоре после этого его поместили в психиатрическую лечебницу в Швейцарии, где долгие периоды неподвижной покорности перемежались с эпизодами неистового самоистязания и мастурбации, когда он отказывался от еды. Врачи подозревали у него «гормональные нарушения» и давали его болезни пустые названия, а поездки в Лурд и к модным лекарям, вроде доктора Куэ, не дали результата[472]. Ромола перевезла больного мужа в унылую парижскую квартирку (где его позже навестили Дягилев и Лифарь) и, поручив заботу о нем сестре, укатила в Америку в погоне за легкими деньгами и любовными приключениями. Когда она вернулась в Европу в 1929 году, душевное состояние Нижинского так ее встревожило, что она тут же отправила его назад в лечебницу. Помочь ему не взялись ни Фрейд, ни Юнг: слишком уж тяжелой была его мания для их методов.

Для того чтобы оплачивать огромные медицинские счета, а вместе с тем и поддерживать расточительный образ жизни, Ромола написала беззастенчиво превратную биографию мужа (при поддержке молодых балетоманов Линкольна Кирстейна и Арнольда Хаскелла, не говоря уже об участии потусторонних сил посредством медиума Эйлин Гарретт) и издала жестко отредактированную версию дневника, который он вел в 1919 году в приступе безумия. Она намеривалась очернить Дягилева, оправдать собственное поведение и представить Нижинского в образе беспокойного романтического гения. Эти книги стали бестселлерами, а изложенная в них версия событий получила широкое признание, так что стратегия в некоторой степени сработала.

В конце 1930-х годов для лечения биполярных расстройств часто применялась инсулиношоковая терапия. На какое-то время она, казалось, стабилизировала душевное состояние Нижинского, после чего Ромола стала делать неправдоподобные намеки на то, что однажды танцовщик, возможно, вернется на сцену. В 1940 году супруги возвратились на родину Ромолы, в Будапешт, а затем переехали в Вену. После войны она продолжала распространять слухи о том, что Нижинскому «значительно лучше», что он планирует создать «передовой институт по изучению танца» и что ЮНЕСКО «выразило заинтересованность» этой идеей. Разумеется, это были лишь фантазии. В 1947 году супруги получили вид на жительство в Англии. Здесь Нижинский производил на окружающих впечатление апатично-рассеянного человека — Арнольд Хаскелл писал, что он был похож на «провинциального коммивояжера». Поклонница балета, англичанка Маргарет Пауэр, стала преданно ухаживать за ним и отчасти завоевала его доверие: она играла с ним в настольный теннис без правил и потакала его слабости «составлять из вещей пирамидки, а потом сбивать их ударом»[473]. Он умер в 1950 году в возрасте шестидесяти лет в арендованном неподалеку от Виндзора доме: причиной смерти стала почечная недостаточность. Среди тех, кто нес гроб, были Серж Лифарь и Антон Долин — ни тот ни другой никогда не видели, как он танцует. Сначала его похоронили в Финчли, а в 1953 году прах перенесли на кладбище Монмартр в Париже. Бедной Маргарет Пауэлл пришлось идентифицировать его разложившееся тело, чтобы получить разрешение на перевозку.

Тамара Карсавина и Марго Фонтейн, которая репетирует роль Жар-птицы в театре «Ковент-Гарден», 1954 год

Осуждаемая и презираемая как лгунья и бездельница большинством коллег Нижинского по сцене (включая его сестру), Ромола умерла в 1978 году, через две недели после Карсавиной[474]. Оставшись вдовой, она продолжала стимулировать интерес к Нижинскому: ее махинации в погоне за деньгами (в том числе и через суды) не знали конца, вдову часто обвиняли в непорядочности. Но, помимо нее, были и другие силы, подпитывавшие миф о Нижинском. Не сохранилось ни одной кинозаписи его выступлений (Карсавина, кстати, мелькнула на нескольких фрагментах). Слова и студийные фотографии — вот все, что осталось потомкам. Столь скудные свидетельства дают волю фантазии, особенно в том, что касается его легендарного умения сверхъестественно парить в воздухе. Хотя Линкольн Кирстейн был «лишен возможности увидеть Нижинского воочию», ему хватило «репродукции с гравюры (кажется, Троя Кинни), чтобы тут же восполнить этот пробел. Нижинский в абсолютном физическом и душевном равновесии стоял на ней вполоборота в костюме солиста из „Шопенианы“ Фокина: черном бархатном жилете и белой шелковой рубашке с широкими рукавами. В его неколебимом спокойствии чувствовалась глубокая, таинственная, бездыханная статичность, нечто повелительное, грациозное и дикое одновременно. Он был воплощением благозвучия Шопена, каким я его слышал во время фортепианных уроков сестры, и эта гравюра стала образом, к которому я постоянно обращался как к воплощению идеального образа мужественности»[475].

Клише le dieu de la danse{68} и «шут Бога» накрепко связаны с памятью о Нижинском, чему немало способствовали записи из дневника артиста, где он в приступе мании величия заявлял о своей божественной сущности. Пресса лениво давала звание нового или второго Нижинского каждому из танцовщиков, кто сносно исполнял grand jeté. Кроме того, его слава была увековечена в кличке великолепного жеребца, покорившего мир скачек в 1969–1970 годах: владелец назвал его Нижинским, поскольку слышал ничем не подкрепленную басню о том, как на смертном одре танцовщик пробормотал, что в следующей жизни хотел бы быть скакуном.

-- —-{69} В 1980 году на экраны вышел посредственный фильм режиссера Герберта Росса о событиях 1911–1916 годов с Аланом Бейтсом, не слишком годившимся на