Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

кто был лишен такой защиты, приходилось работать вполсилы и забыть про далеко идущие планы. К середине 1960-х годов следовать примеру Дягилева, полагаясь на публику и состоятельных спонсоров и действуя на свой страх и риск, было неоправданно.

Между тем участники и свидетели славного времени «Русского балета» умерли, воспоминания поблекли, вкусы изменились, жизнь шла вперед, и, поскольку балет — искусство настолько хрупкое, что воспринимать его нужно глазами, а не через книги или записи, многие тончайшие нити оборвались. Когда в 1957 году Дэвиду Лишину, выдающемуся представителю эры русского балета полковника де Базиля, поручили поставить «Щелкунчика» для «Фестивал балле», он попросил последнего из здравствующих невских пиквикианцев, восьмидесятисемилетнего Александра Бенуа, оформить постановку. Во время предварительной беседы эти два человека из совершенно разных поколений, разделенных Первой мировой войной, разговаривали так, словно между ними лежала пропасть. «Я не смогу работать с вами, молодой человек, — заключил Бенуа. — Вы описываете вовсе не тот Casse Noisette, каким я его знаю. У вас нет ни малейшего представления о том времени, и ваша концепция не имеет ничего общего с волшебной историей из моего детства»[465]. В конце концов Бенуа смилостивился, и в середине 1960-х годов их постановка оставалась непременным атрибутом рождественского сезона в «Ройял-Фестивал-Холле». Абсолютно лишенная художественной значимости, она представляла интерес разве что для милых маленьких девочек и их сентиментальных мамаш.

Однако coup de grâce «Русскому балету» по иронии судьбы нанесла та самая страна, откуда он был родом. В июле 1956 года на гастроли в Лондон впервые приехал московский Большой театр и впоследствии стал регулярно возвращаться сюда летом. А с 1959 года начались американские турне и визиты труппы в Нью-Йорк. Эти вылазки имели политическую подоплеку: холодная война шла на спад, но в сфере культуры, как и в космической гонке, остро чувствовалось скрытое соперничество и агрессия. За поверхностными улыбками и сердечными рукопожатиями культурного обмена и международной дружбы обе стороны втайне намеривались заработать очки и доказать, что они первые в том или ином деле.

Сначала Россия без труда одержала верх благодаря тяжелой артиллерии советского балета, облеченного в форму грубого сталинского реализма и безразличного к характерной для Дягилева утонченной эстетике модернизма, — он был настолько сырым, дерзким и энергичным, что превзошел сам себя по вульгарности. Это был балет brut, величественный по духу, воинственный и беспощадный. По сравнению с ним традиция «Русского балета» теперь, полвека спустя, быстро теряла силу и казалась бледной и пресной. В 1960-е годы и Большой, и Мариинский театр, который в Советском Союзе стал называться Кировским, стали часто приезжать с гастролями, и очень скоро сложилось мнение о том, что с точки зрения силы и качества исполнения (если не самой хореографии) преимущество лежит на стороне тех, кто живет за «железным занавесом».

Лишенные малейшего намека на присущее Нижинскому изящество, советские танцовщики прыгали, кружились и поднимали партнерш, будто олимпийские чемпионы, но совершенно неизгладимое впечатление на публику произвела прима-балерина Большого театра Галина Уланова. Хотя ей было уже около пятидесяти, она создавала на сцене волшебную иллюзию юности, танцуя с таким открытым сердцем, что западные коллеги, включая Фонтейн, смотрелись по сравнению с ней милыми середнячками. У Улановой не было ни королевских привилегий, ни ужинов в «Савое», которых удостаивались ее предшественницы. Свойственная ей исключительная простота и природная честность, по словам Дженнифер Хоманс, «свидетельствовали одновременно за и против: за социалистический строй и его достижения, но против его пустых, трафаретных слоганов, его обмана и лжи»[466]. Мнение о том, что русским в балете нет равных, подтверждалось и сенсационными сообщениями о «невозвращенцах» из Мариинского: в 1961 году бежал Рудольф Нуреев, в 1970 году — Наталия Макарова, а в 1974 году — Михаил Барышников. Все они искали творческой свободы и испытаний, которых их лишала закосневшая тирания коммунизма. Но век Дягилева уже миновал.

9. Долгожители[467]

Ричард Бакл

Поскольку занятия танцем вырабатывают идеальную осанку, ровное дыхание, крепкие мышцы и здоровый аппетит, артисты балета живут долго, и звезды дягилевской эпохи, рожденные еще до появления двигателей внутреннего сгорания, застали и полет человека на Луну, и успех Bee Gees, и Маргарет Тэтчер на посту председателя Консервативной партии.

Королева первых сезонов «Русского балета», Тамара Карсавина, например, прожила девяносто три года и умерла только в 1978 году[468]. В 1920-х она по-прежнему выступала у Дягилева и время от времени давала самостоятельные представления по всей Европе и в США, но с Первой мировой войной ее очарование отчасти поблекло, и в 1932 году она приняла мудрое решение покинуть сцену и посвятить себя семье. После того как в 1951 году внезапно умер ее незадачливый, но горячо любящий муж Генри Брюс, она осталась совершенно одна в безнадежно неудобном и неуклонно ветшающем традиционном английском доме, расположенном в лондонском Хэмпстеде. Она нежно любила свою обитель и старалась скрасить ее недостатки: гостиные были обставлены со вкусом, а на маленькой убогой кухоньке готовились изысканные блюда. Но крыша текла, трубы замерзали, пыль скапливалась, потолки рушились, мыши юркали из угла в угол, а сад превратился в зеленый полог, скрывающий спящую красавицу. Деньги то прибывали, то убывали — чаще всего убывали. Преданная сыну и внукам, верная тесному кругу друзей, Карсавина жила скромно, проявляя щедрость к окружающим на пределе своих материальных возможностей. Она была слишком гордой, чтобы просить о помощи.

Одна из главных красавиц эдвардианской эпохи, Карсавина даже в преклонном возрасте держалась с достоинством, несмотря на то что со временем в ее образе появилось что-то отдаленно гротескное. При невысоком росте (чуть выше ста пятидесяти сантиметров) и хроническом артрите она сидела прямая, как штык, и только ее шея и руки по-прежнему двигались с усвоенной ими когда-то текучей грацией. Ее сказочно красивые глаза поблекли, веки отяжелели, а блестящие черные волосы поредели и поседели, и она стала носить лиловый парик. Ее набожная преданность русскому православию, его обрядам и празднествам с годами ничуть не ослабла, но она с большой любовью относилась к своей новой стране, научилась бегло говорить по-английски, писала эссе и мемуары в стиле педантичной беллетристики, навеянном погружением в Диккенса и Лэма. И хотя ей были не свойственны ни тщеславие, ни помпезность, в ней чувствовалась непринужденная царственность, внушавшая трепет, — поговаривали, что среди ее предков были византийские императоры. Для всех, за исключением немногих избранных, она была мадам Карсавиной. «Я чувствовал себя как вельможа низшего порядка во время аудиенции на ступенях Храма