Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

постановок, составлявших наследие «Русского балета», была слишком хорошо знакома и, пожалуй, даже наскучила зрителю. Публика стремилась к новизне, но прикосновение Бакла вернуло этим балетам былую славу и потрясающее великолепие.

Вдохновением послужили ранние выставки самого Дягилева, где он представлял русское изобразительное искусство в правильно подобранном эффектном обрамлении. Хотя Бакл пошел еще дальше. Он преобразил отделанные камнем неоклассические залы Эдинбургского колледжа искусств, разместив декорации, костюмы, документы и памятные вещи в обстановке, которую сегодня принято называть иммерсивной средой. Здесь были представлены работы всех великих художников, чьи имена связаны с историей «Русского балета», — Рериха, Бенуа и Бакста; Ларионова и Гончаровой; Пикассо, Кокто, Матисса и Дерена, но главным, что превратило художественную выставку в театральное действо, стала фоновая музыка, приглушенный свет, декоративные колонны и trompe l’œil, позолоченная скульптура-обманка из папье-маше, выдуманная Баклом в соавторстве с Леонардом Розоманом.

Выставку приняли с таким восторгом, что позже было решено перевезти ее в Лондон, где она разместилась в Форбс-хаусе, пустующем особняке в Белгравии (теперь он принадлежит катарскому шейху и, по слухам, стоит около 300 млн долларов). Бакл и Розоман разработали маршрут посещения выставки. Миновав анфиладу из четырнадцати комнат верхнего этажа — одна из них воссоздавала атмосферу парижской улицы 1910 года, другая — «призрачный театр», усеянный оставленными повсюду костюмами и пропитанный ароматом любимых духов Дягилева, Mitsouko от Guerlain, — посетители спускались вниз к подножию мраморной лестницы, где их ждала созданная Розоманом инсталляция «Дворец Спящей красавицы», а следом за ней шел павильон с «лесной чащей, в глубине которой виднелись спящие егеря верхом на лошадях»[496]. Ковры всевозможных оттенков, обилие свисающих с потолка шелковых драпировок и позаимствованных где-то люстр придавали экспозиции привкус вульгарности, несколько чрезмерный для людей утонченных. Нинет да Валуа, к примеру, считала, что «эффект мадам Тюссо» вызвал бы у Дягилева «раздражение», и даже сам Бакл, оглядываясь назад, признавал некоторое сходство выставки с аттракционом в парке развлечений. И все же в Лондоне экспозиция имела еще больший успех, чем в Эдинбурге: ее посетил каждый мало-мальски известный человек — принцесса Маргарет, Ноэл Кауард, Одри Хепберн, Сомерсет Моэм, — а вместе с ними и 140 000 простых смертных. Старшему поколению она напомнила о былом. «Разрозненные впечатления последних пятидесяти лет вдруг встали на свои места, и я понял, что принимал деятельное участие в попытке создать в XX веке цивилизованное удовольствие», — писал Эдвард Форстер, который помнил Карсавину и Нижинского еще по довоенным сезонам[497]. А молодые посетители, и среди них балетоман Эдриан Браун, сочли ее «до боли красивой»[498]. Бакл по праву, хотя и не без сожаления, гордился успехом.

Выставка, посвященная Дягилеву, состоялась в то время, когда Британия, отброшенная в своем развитии назад, все еще медленно восстанавливалась после хаоса и лишений войны, и это событие, казалось, преобразило жизнь лондонцев. Люди еще долго вспоминали, какое она произвела на них впечатление, и, хотя впоследствии я создал более тщательно продуманные и популярные у публики шоу[499], я был обречен десятилетиями видеть в глазах собеседника проблеск интереса, только когда говорил им, что организовал ту самую дягилевскую выставку[500].

Бакл внес элемент свободы в выставочный дизайн и вернул имя Дягилева в модный обиход, что стало всего лишь одним из его многочисленных серьезных достижений. С конца 1960-х годов он играл важную роль в становлении лондонского Театрального музея и сделал центром его коллекции экспонаты, напрямую связанные с «Русским балетом».

Хотя большая часть декораций и костюмов оказалась в руках у Бориса Кохно и Сергея Лифаря, многие из тех, кто имел отношение к труппе, случайно или намеренно, забрали кое-какие вещи себе. Первым от этого выиграл «Уодсворт Атенеум» в Хартфорде, штат Коннектикут. Чтобы выбраться из трудной ситуации, Серж Лифарь продал этому музею за 10 000 долларов (около 200 000 по нынешним временам) кое-что из полученного всеми правдами и неправдами наследства. Такой масштабной смены собственников не будет до 1967 года, когда, оказавшись в стесненных обстоятельствах, восьмидесятилетний Сергей Григорьев продаст то, что у него имеется, включая два костюма Нижинского. Бакл напишет статью для каталога Sotheby’s. Цены сильно превзошли изначальные оценки, и рынок захлестнул восторг нового увлечения.

После этого на связь с Баклом вышел сомнительный финансист греческого происхождения из Суррея по имени Тони Диамантиди. Он увлекся балетом еще в 1930-е годы, а потом приобрел у вдовы полковника де Базиля коллекцию декораций и костюмов. Теперь же, в свои восемьдесят, он устал платить за хранение и хотел их продать. Он привел Бакла на склад в пригороде Парижа и извлек на свет «сотни корзин, сундуков и тюков», которые годами лежали там нетронутыми. Для Бакла все это было подобно волшебству. «Грязь была неописуемая. Мы с ног до головы покрылись пылью и закашляли. И все же… я ликовал, будто Аладдин у себя в пещере». Среди трофеев оказалась по меньшей мере половина костюмов Бакста к «Спящей принцессе»[501].

В Sotheby’s согласились выставить их на продажу, а Бакл взялся организовать показ лотов в ныне уже несуществующем театре «Скала» рядом с Оксфорд-стрит: учащиеся Школы Королевского балета демонстрировали костюмы в подобающей для этого хореографии Лидии Соколовой. Эффектнее всего были декорации, и среди них — занавес Пикассо к «Голубому экспрессу» с двумя бегущими по пляжу женщинами: увеличенная в мастерских театра до огромных размеров версия картины произвела на художника такое сильное впечатление, что он поставил под ней свою подпись. Увы, занавес слишком долго лежал без дела, и, когда его наконец развернули, краска клубами облетела с полотна, и обширные области, включая подпись Пикассо, пришлось быстро восстанавливать. Его продали за 69 000 фунтов консорциуму сильных мира сего, а те, по совету Бакла, передали его Театральному музею: никто и словом не обмолвился о том, насколько в спешке его пришлось подлатать[502].

Вторые торги прошли еще успешнее, чем первые. В погоне за выгодой люди принялись ворошить чердаки, и в 1969 и 1973 годах в английской столице прошло еще два аукциона. Кроме того, в свингующем Лондоне с его эклектизмом в духе сержанта Пеппера костюмы «Русского балета» стали появляться в магазинчиках винтажной одежды на Карнаби-стрит. В 1920-е годы культ «Русского балета» захватил Челси; спустя полвека они вернулись на Кингс-роуд как часть модного гардероба хиппи[503].

Торгов впоследствии было много, они продолжались до 2002 года, и некоторые из них предлагали лишь хлам сомнительного происхождения и ценности, но два аукциона имели особое значение. Первый состоялся в Нью-Йорке в 1984 году, когда Лифарь выставил на продажу