Командир КВ - Александр Анатольевич Айзенберг

показали себя просто феноменально. Их широкие гусеницы и мощные двигатели В-2 позволяли им буквально скользить по глубокому снегу, обходя завязшие на дорогах немецкие заслоны. Мотопехота на полноприводных «Студебеккерах» и американских полугусеничных бронетранспортерах не отставала ни на шаг. Мы резали немецкие коммуникации, громили тылы и неумолимо рвались навстречу войскам Ватутина. 28 января в районе Звенигородки мои передовые дозоры встретились с танкистами 6-й танковой армии. Кольцо замкнулось. В котле оказалось почти шестьдесят тысяч немецких солдат и офицеров. Но одно дело — окружить врага, и совсем другое — удержать его.

Манштейн в бешенстве бросил на деблокаду окруженной группировки свои лучшие танковые дивизии извне. А изнутри, понимая, что счет идет на часы, на прорыв пошли отчаявшиеся эсэсовцы дивизии «Викинг». Моя дивизия оказалась на пути этого удара, встав бетонной стеной на внутреннем фасе котла в районе деревни Шендеровка. Ночь на 17 февраля выдалась поистине адской. Началась чудовищная метель, видимость упала до тридцати метров, ветер завывал так, что заглушал рев танковых дизелей.

— Батя, они прут прямо на нас! Вся их группировка! — голос Одинцова в рации пробивался сквозь статические помехи. — Пехота, танки, обозы — всё смешалось. Идут напролом!

— Стоять насмерть, Илья! — рявкнул я. — Огонь в упор! Осветительные ракеты в небо, не дайте им скрыться в пурге!

Позиции дивизии озарились мертвенно-бледным светом сотен осветительных ракет, повисших под низкими облаками. То, что мы увидели, поражало воображение. Из снежной пелены на наши вкопанные ИС-1 и самоходки накатывалась серая, бесконечная человеческая волна. Немецкие солдаты шли в полный рост, подгоняемые ледяным ветром и животным страхом. Впереди этой толпы, рыча моторами, ползли уцелевшие танки.

Заговорила наша броня. В упор. Без пощады.

122-миллиметровые орудия тяжей и 152-миллиметровые гаубицы самоходок выплевывали в эту толпу осколочно-фугасные снаряды. Вспышки разрывов выхватывали из темноты разлетающиеся тела, куски разорванной техники и мечущихся лошадей. Крупнокалиберные «Браунинги» мотопехоты Свиридова работали непрерывно, их стволы раскалились докрасна. Десантники косили врага длинными, безжалостными очередями, не давая им приблизиться к нашим траншеям. Местами даже танкистам приходилось помогать им своими башенными зенитными ДШК. Немецкий танк «Пантера» внезапно вынырнул из метели всего в ста метрах от ИС-1Одинцова. Его длинноствольная пушка медленно доворачивалась в нашу сторону.

— Бронебойным! Огонь! — заорал командир танка.

Выстрел Д-25Т в упор был страшен. Снаряд проломил лобовую броню «Пантеры», и из ее люков с гудящим ревом вырвался сноп яркого пламени. Освещая снег жутким красноватым светом, немецкая машина замерла навсегда. Немцы бросались на наши позиции волна за волной, пытаясь найти брешь в стальной стене. Некоторые эсэсовцы, обезумевшие от холода и отчаяния, добегали прямо до наших танков, пытаясь забросить гранаты в стволы орудий, но тут же падали под кинжальным огнем пехотинцев Свиридова. Бой шел до самого утра, когда серое, холодное солнце наконец поднялось над степью, метель утихла.

Я откинул люк КШМ и выбрался на обледенелую броню машины. Передо мной расстилалось поле абсолютной смерти. Снег был черным от копоти и красным от крови. Тысячи трупов немецких солдат лежали вповалку перед нашими позициями. Десятки сожженных танков, разбитые повозки, брошенные орудия. Корсунь-Шевченковская группировка противника была уничтожена. Ни один немецкий танк, ни одно подразделение не прорвалось на нашем участке. Ко мне на броню тяжело запрыгнул Свиридов. Его полушубок был прожжен в нескольких местах, лицо почернело от пороховой гари, но глаза светились.

— Отбились, Игорь Сергеевич. Выстояли. Я посмотрел на замерзшее поле, затем на оскаленную медвежью морду, нарисованную на башне соседнего ИС-1.

— Да, подполковник. Выстояли. Хребет мы им сломали окончательно. Дальше мы будем только наступать. Впереди Белоруссия. Впереди Европа. И они узнают, как рычат русские медведи.

Весна 1944 года пришла вместе с грохотом артиллерии. Операция «Багратион» обещала стать финальным аккордом в деле освобождения Белоруссии. Моя дивизия, пополнившаяся новейшими ИС-1 с грозными 122-мм орудиями, которые могли пробить даже лоб поздних «Королевских тигров», была переброшена в полосу наступления 1-го Белорусского фронта.

Здесь, в густых лесах и топких болотах, немецкая оборона была особенно прочной. «Белорусский балкон» — так называли этот выступ, набитый немецкими дивизиями. Но для них уже была готова «петля».

— Батя, — Свиридов склонился над картой, — в этих лесах техника будет гореть, если мы полезем в лоб. Немцы пристреляли каждый километр лесных дорог.

— Мы не полезем в лоб, — я указал на карту. — Мы пройдем по болотам, где они нас не ждут. Инженеры уже нашли путь через Березинские топи. Мы построим там гати, проведем дивизию ночью, и выйдем прямиком к ним в тыл, к переправам через Березину.

Мой план снова выглядел как самоубийство. Но после Днепра и Шендеровки в штабе фронта на мои слова смотрели уже не как на сумасшествие, а как на руководство к действию. Когда началось наступление, немецкий фронт лопнул, как перезревшая дыня. Наше появление в тылу оказалось настолько внезапным, что немецкие офицеры в штабах допивали утренний кофе, когда наши ИС-1 уже громили их транспортные колонны.

Это был уже не просто бой. Это был марш-бросок к победе. Мы не давали немцам зацепиться за рубежи, мы сжигали их резервы, не давая развернуться. Мы были «Стальным катком», который утюжил Европу, возвращая ей свободу. Я смотрел на восток, откуда к нам шли эшелоны с новыми танками, и понимал: война заканчивается. Впереди была Варшава, впереди был Берлин. И «Медведи» будут там первыми.

Глава 20

Август сорок четвертого выдался пыльным и душным. Операция «Багратион» превзошла все мыслимые ожидания — немецкая группа армий «Центр» рухнула в небытие, и мы катились по польской земле, сметая жалкие остатки вражеской обороны. Моя дивизия, получившая на пополнение новенькие, пахнущие заводской краской тяжелые танки ИС-1, рвалась к Висле. Мы шли в авангарде 1-го Белорусского фронта. Боевой дух был на такой высоте, что, казалось, прикажи я сейчас брать Берлин с ходу — танкисты бы только крепче перехватили рычаги. Передовой отряд Свиридова уже докладывал, что в бинокли видны шпили варшавских предместий — Праги. Мы вышли к правому берегу Вислы. Именно в этот момент в радиоэфире прозвучал приказ, который для многих стал громом среди ясного неба.

— «Берлога», я «Степной», — голос маршала Рокоссовского звучал сухо и официально. — Приказываю остановить продвижение. Глухая оборона. Начать подтягивание тылов, ремонт техники и пополнение боекомплекта. В предместья Варшавы не входить. Повторяю: рубеж не пересекать.

Я стоял над картой, расстеленной прямо на пыльной броне одного из своих танков. Вокруг стояли Одинцов