Командир КВ - Александр Анатольевич Айзенберг

— Товарищ Василевский… Вы не ошиблись в нулях? Немцы потеряли элитный танковый корпус, а наша дивизия — три танка?

— Ошибки нет, Иосиф Виссарионович, — твердо ответил Жуков, вступая в разговор. — Я лично связывался с командующим фронтом Коневым и командармом Ротмистровым. Они выезжали на поле боя. Немцев там просто расстреляли.

— Как это стало возможно? — Сталин перевел взгляд с Жукова на Василевского.

— Ковалёв применил тактику глухой эшелонированной засады, — начал объяснять начальник Генштаба, показывая на карте указкой. — Он не пошел навстречу противнику. Он выставил тяжелые ИС-1 и стомиллиметровые самоходки в первой линии, спрятав их в складках местности. Немцы шли в лобовую атаку. Стодвадцатидвухмиллиметровые пушки ИСов и морские орудия СУ-100 пробивали лобовую броню «Тигров» и «Пантер» с полутора километров — дистанции, на которой немецкие пушки не могли пробить нашу броню. Когда немецкий клин захлебнулся, Ковалёв ударил с флангов средними Т-43 с восьмидесятипятимиллиметровыми орудиями, проломив им тонкие борта. Это был идеальный огневой мешок.

Сталин удовлетворенно кивнул и снова зашагал по кабинету, окутываясь дымом. — Хорошо. Товарищ Ковалёв в очередной раз доказал, что мы не зря доверили ему лучшую технику. Но давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны.

Верховный остановился, повернувшись к маршалам. Лицо его стало жестким, из голоса пропала всякая мягкость.

— Товарищи. По изначальному плану фронта, контрудар под Прохоровкой должна была наносить Пятая гвардейская танковая армия генерала Ротмистрова. Это был план встречного танкового боя. Ответьте мне, товарищ Жуков, как военный профессионал. Что было бы, если бы мы не перебросили туда дивизию Ковалёва? Что было бы, если бы в это узкое горлышко, лоб в лоб на «Тигры» и «Фердинанды», пошла армия Ротмистрова?

Жуков помрачнел. Его тяжелые челюсти сжались. Он посмотрел на карту, словно представляя себе ту картину, которой чудом удалось избежать.

— Была бы катастрофа, товарищ Сталин, — тяжело, рублеными фразами произнес Жуков. — Основу армии Ротмистрова составляют старые танки Т-34 с семидесятишестимиллиметровой пушкой и легкие Т-70 с сорокапяткой. Их лобовая броня — сорок пять миллиметров.

Жуков подошел к карте и ребром ладони рубанул по Прохоровке.

— Немецкая восьмидесятивосьмимиллиметровая пушка «Тигра» и длинноствольная пушка «Пантеры» пробивают нашу «тридцатьчетверку» навылет с двух километров. А наша семидесятишестимиллиметровая пушка берет «Тигра» в борт только с дистанции в триста-четыреста метров. В лоб — вообще не берет. Никак.

Василевский кивнул, подтверждая слова Георгия Константиновича: — Чтобы нанести урон эсэсовцам, армии Ротмистрова пришлось бы на максимальной скорости сближаться с противником по открытому полю. На дистанции от двух километров до трехсот метров они были бы абсолютно беззащитными мишенями. Немцы расстреливали бы их, как на полигоне.

— И каковы были бы потери? — тихо, но с нажимом спросил Сталин.

— Чудовищные, — прямо ответил Жуков. — В условиях узкого фронта машины шли бы плотно. До шестидесяти, а то и до семидесяти процентов танковой армии сгорело бы на этом поле за пару часов. Тысячи погибших танкистов. Да, за счет подавляющего численного превосходства, массы и невероятного героизма наших людей, Ротмистров, возможно, смял бы немцев, перевел бы бой в ближнюю свалку, где всё решила бы маневренность. Немцы бы не прошли. Мы бы победили. Но эта победа оставила бы фронт без бронетанковых резервов на несколько месяцев. Это была бы пиррова победа, Иосиф Виссарионович.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Сталин подошел к окну, за которым занимался московский рассвет. Он думал о том, насколько тонка грань между великим триумфом и великой трагедией. Всего одно решение, одна элитная дивизия, поставленная в нужное время и в нужное место, сберегла жизнь тысячам советских танкистов.

— Значит, выводы из этого боя должны быть сделаны немедленно, — произнес Сталин, поворачиваясь к столу. — Героизм — это великая сила нашей армии. Но мы не имеем права заставлять наших танкистов идти с голыми руками на крупповскую броню.

Он взял красный карандаш. — Товарищ Василевский. Подготовьте распоряжение для наркомата танковой промышленности. Опыт дивизии Ковалёва признать эталонным. Пушка калибра семьдесят шесть миллиметров свое отжила. Требую форсировать работы по установке восьмидесятипятимиллиметрового орудия в башню обычного Т-34. Если не можем дать всем Т-43, дайте хотя бы эту пушку на старое шасси! И ускорьте развертывание серийного производства ИС-1 и самоходок СУ-152, СУ-122 и СУ-100 на тяжелой базе. К зиме они должны пойти в войска массово.

— Будет исполнено, товарищ Сталин, — Василевский быстро делал пометки в блокноте.

— И еще, — Верховный тепло усмехнулся. — Передайте генералу Ковалёву, что Ставка пристально следит за его рейдом. Пусть его «Медведи» рвут немецкие тылы до самого Днепра. Прикройте их с воздуха всей мощью Второй воздушной армии. Этим стальным клином мы вспорем брюхо всей группе армий «Юг».

Глава 19

Конец сентября 1943 года встретил нас пронизывающим ветром и свинцовым небом. Оставив позади сотни километров освобожденной левобережной Украины, моя дивизия, лязгая траками по раскисшим осенним дорогам, выкатилась к Днепру.

Река поражала воображение. Широкая, полноводная, темная и холодная. Левый берег, на котором стояли мы, был низменным и пологим. А вот правый вздымался крутыми, лесистыми кручами. Именно там, на этих высотах, Гитлер приказал возвести «Восточный вал» — непреодолимую линию обороны, о которую, по замыслу немецкого командования, как об волнолом должны были разбиться советские армии. Я стоял у среза воды, глядя в бинокль на противоположный берег. Рядом тяжело дышал Свиридов.

— Опоздали, Батя, — зло сплюнул он, указывая на торчащие из воды искореженные фермы капитального моста. — Фрицы успели его подорвать. Саперы говорят, тяжелые понтонные парки отстали минимум на двое суток. В осеннюю распутицу колесная техника вязнет. Мы здесь застряли.

— Если мы будем ждать понтонеров двое суток, капитан, немцы подтянут к этому сектору артиллерию и танковые резервы, — я опустил бинокль. — Они превратят этот берег в неприступную крепость. Форсировать Днепр под перекрестным огнем их батарей будет самоубийством. Мы должны взять плацдарм сегодня ночью.

Свиридов недоверчиво посмотрел на меня.

— Ночью? Батя, у нас из переправочных средств только легкие рыбацкие лодки, которые пехота по деревням собрала, да десяток американских амфибий DUKW. На них танки не переправишь. Только пехоту с легким стрелковым. Немцы же их на том берегу из пулеметов перекосят, а утром сбросят в воду танками!

— Не сбросят, — жестко ответил я. — Потому что мы обеспечим им такой артиллерийский зонтик, какого этот берег еще не видел. И вообще,