Командир КВ - Александр Анатольевич Айзенберг

и позолоты казалось почти нереальным. Воздух здесь пах не кордитом и горелой плотью, а мастикой для паркета и дорогим табаком. Я стоял в шеренге командиров, ожидая своей очереди. На мне был новенький, сшитый на заказ парадный мундир с жестким воротником-стойкой, но главным нововведением, которое до сих пор вызывало непривычное чувство тяжести, были погоны. Широкие, затканные золотой канителью, с одной крупной, вышитой серебром генеральской звездой. Красная Армия возвращала себе имперскую стать, отказываясь от петлиц. Мы снова становились офицерами и генералами.

— Генерал-майор танковых войск Ковалёв Игорь Сергеевич, — торжественно, с легкой хрипотцой произнес Всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

Я сделал четкий шаг вперед, печатая шаг по паркету. Калинин, щурясь сквозь круглые очки, с теплой, почти отеческой улыбкой прикрепил к моей гимнастерке орден Суворова II степени — полководческую награду за выдающуюся организацию разгрома противника под Сталинградом. А следом за ним на грудь легла уже третья Золотая Звезда Героя.

— Служу Советскому Союзу! — гаркнул я, отдавая честь. Ладно орден Суворова, но третья звезда героя, я такого совсем не ожидал. Да и генеральское звание, хорошо ещё, что меня часто фотографировали для газет. Нет, не потому, что мне слава и всенародная известность нужны, вовсе нет, просто меня патрули узнавали, иначе чувствую, без машины мне на улицах делать было бы нечего, поскольку меня ближайший же патруль в комендатуру на выяснение потащил бы. Ещё бы, такой молодой и уже генерал, когда мне максимум майором быть.

После официальной части награжденных пригласили в соседний зал, где были накрыты столы с шампанским и легкими закусками. Звон бокалов, приглушенные разговоры, блеск новых орденов и золотых погон. Я взял со стола узкий бокал с ледяным шампанским, собираясь отойти к окну, когда за спиной раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

— Разрешите обратиться к товарищу гвардии генерал-майору?

Я резко обернулся. Передо мной стоял невысокий, кряжистый полковник танковых войск. Его лицо пересекал достаточно свежий и глубокий, но уже успевший побелеть шрам от осколка, а на груди среди прочих наград тускло поблескивал старый орден Красного Знамени.

— Степан Ильич… — я выдохнул, не веря своим глазам, и, забыв про субординацию, крепко, по-медвежьи обнял старого танкиста. Бокал с шампанским чудом не разбился.

Полковник Федосеев. Мой самый первый комбат. Человек, который командовал нашим сводным танковым батальоном в июле сорок первого, когда мы, оглушенные внезапностью немецкого удара, отступали под Минском, огрызаясь из последних сил. Это он тогда дал мне скажем так индульгенцию, разрешив не сжигать мои КВ и попытаться найти для них топливо.

— Раздавишь же, Ваше превосходительство! — добродушно крякнул Федосеев, отстраняясь и с гордостью оглядывая мои генеральские погоны. — Ну дела… Я-то фамилию в списках награжденных слышал, но думал — однофамилец. Мало ли Ковалёвых на фронте. А тут смотрю — он! Вымахал, заматерел…

Мы отошли в нишу у огромного окна, выходящего на Москву-реку. Федосеев взял два бокала и один протянул мне.

— За Сталинград, Игорь Сергеевич. Мы-то подо Ржевом всю зиму в снегу кровавом просидели, не дали им резервы к вам перебросить. Но то, что вы на Волге сделали… это историю перевернуло.

Мы выпили не чокаясь. Недавно вот в «Красной Звезде» статью читал про «Зверобоев». Значит, твои орлы?

— Мои, — кивнул я. — Только теперь мы уже не бригада, Степан Ильич. Дивизия. Получили новую технику на Урале. Такие машины, что вам в сорок первом и не снились. Стодвадцатидвухмиллиметровые пушки, броня вкруговую. Мы теперь их «Тигров» будем как орехи щелкать.

Федосеев посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде не было ни зависти к моему генеральскому званию, ни обиды на то, что его бывший подчиненный обошел его в чинах. Там была только безмерная, тяжелая солдатская гордость.

— Это правильно, Игорь. Элита должна воевать на лучших машинах. Я вот полк принял на новых «сороктретьих». Тоже готовимся. Слух идет, что летом на юге большая драка будет.

— Будет, — тихо, но твердо ответил я, глядя в серые, уставшие глаза своего старого командира. — Такая драка, что небо с землей смешается. Но мы им там хребет доломаем окончательно.

— Звучит как обещание, товарищ генерал. — Это не обещание, Степан Ильич. Это приговор.

Мы проговорили еще полчаса, вспоминая тех, кто остался лежать в безымянных окопах сорок первого года, дав нам время дожить до сорок третьего. Когда мы расставались, Федосеев козырнул мне — четко, по уставу, признавая мое старшинство. Но я ответил ему не просто козырянием. Я пожал ему руку так, как жмут ее только тем, с кем делили последний сухарь под бомбежкой.

Потому что генеральские звезды на погонах — это лишь металл. А настоящий фундамент нашей грядущей победы закладывался тогда, в сорок первом, такими вот упрямыми, несгибаемыми комбатами. И я был готов вести свою новую стальную дивизию в бой, зная, что за моей спиной стоят именно такие люди.

Май 1943 года выдался жарким и сухим. Бескрайние степи к востоку от Воронежа покрылись густой, высокой травой, которая волнами колыхалась под порывами горячего ветра. Но для 1-й гвардейской танковой дивизии особого назначения эта степь была не пейзажем, а гигантским учебным классом. Мы находились в глубоком тылу Степного фронта — стратегического резерва Ставки, готовясь к главной битве этой войны. Статус дивизии и личный приказ с самого верха обеспечили нас всем необходимым. Полигон гудел с утра до поздней ночи. Я выжимал из своих людей все соки, прекрасно понимая, что каждая капля пота здесь, в тылу, сбережет цистерны крови там, под Курском. Я стоял на деревянной вышке командного пункта, наблюдая за отработкой взаимодействия в наступлении. В бинокль было отлично видно, как по степи, поднимая тучи пыли, разворачивается тяжелый батальон Одинцова.

Новые ИС-1 шли в линию. Их широкие гусеницы легко сминали кустарник. Дизеля В-2К ревели басом, но двигались машины на удивление плавно — сказывалась новая торсионная подвеска.

— Бронебойным, по тяжелым целям… Огонь! — скомандовал по рации Одинцов.

Над степью раскатился грохот тридцати 122-миллиметровых орудий Д-25Т. Ударная волна докатилась даже до моей вышки. На горизонте, в двух километрах от танков, в щепки разлетелись массивные деревянные щиты, обитые стальными листами. Но главным зрелищем была работа мотопехоты и средних танков. Т-43, пользуясь своим преимуществом в скорости и маневренности, обходили условного противника с флангов. А следом за ними, не отставая ни на метр, неслись американские М3. Едва бронетранспортеры достигли рубежа атаки, как из их десантных отделений посыпалась пехота Свиридова.