Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Ранцау опубликовал интервью, которое должно произвести ошеломляющее впечатление на всякого, кто его знает: «Мы заинтересованы в окончательной победе демократии в мире. <…> Эта победа не может быть достигнута интригами и секретами из передней. Как и внесением разлада в ряды наших противников. <…> Настоятельнейшее требование для принадлежности к Лиге Наций – нравственное убеждение»! «Нравственное убеждение» Ранцау в демократию: [у него] братец гофмаршал и тетушка обер-гофмейстерина! «Нравственное убеждение» Ранцау против интриг и секретов «из передней»; а между тем он самый беспринципный интриган в Иностранном ведомстве. Если что-то и должно лишить его и нас всякого кредита, так это столь бесстыдное тартюфство. Хуже, чем Кюльман. Кого это может обмануть? Кто должен в это поверить? Неужели Вильсон?! Беспринципность, о которой я писал вчера, принимает здесь гротескные и общеопасные формы. Ранцау действует как старая кокотка, которая хочет убедить себя и других в своей девственной непорочности. – Старая социал-демократия на основе Маркса создала новое материалистическое мировоззрение и воспитала для его осуществления способных к этому людей и типы. В идеальной же области, напротив, получились лишь попытки и обрывки; Шопенгауэр и Ницше не явили ничего, подобного марксистской практической и человеческой плодотворности. Вот где загвоздка, теперь, когда дело дошло до осуществления; созрело лишь материально новое. – Пауль Кассирер, вернувшийся из Швейцарии, утверждает, что Симон Гуттман – шпион, равно как и Драх. Последний, мол, уже в Швейцарии состоял на службе в разведке. Когда я рассказал Кассиреру о визите ко мне Гуттмана в прошлую субботу, он заметил, что Драху, который как правительственный шпион командовал спартакистским гарнизоном в газетном квартале, дело в конце концов показалось слишком опасным; он захотел под благовидным предлогом капитулировать, в спешке и стеснении послал Г. ко мне и, наконец, когда Гуттман не вернулся, взял дело в свои руки, отправился в рейхсканцелярию и сдался. Со сроками это может совпадать. Гуттман был у меня в четыре, между пятью и шестью мы пытались прорваться с Лейпцигерштрассе к Моссе, в шесть Драх поехал на Вильгельмштрассе. Гуттман, по утверждению Кассирера, находился в издательстве Моссе вместе с Драхом и теперь бежал. Это бросает странный свет на мое приключение. Еще фантастичнее истолковывает его Ф[риц] Г[узек], который ждал внизу в рейхсканцелярии с Гуттманом, пока я был наверху один. Он говорит, что нервозность и страх Гуттмана (который, кстати, потом у Висселя постоянно терял голос) были таковы и он так грыз ногти, так испуганно озирался, что подозрение неизбежно. Ф. Г. утверждает, что хотел предупредить меня, но не нашел случая; а потом поездка была отменена. По его убеждению, Гуттман по поручению Драха хотел увлечь меня в издательство в качестве заложника. Тогда Драх мог бы вести переговоры с сильной позиции. Этому намерению помешало лишь то, что я сначала поехал к правительству, прежде чем попытаться прорваться к Моссе. Эта романтическая версия, по меньшей мере, забавна. – Разоружение в Берлине продолжается. Город, так сказать, оккупирован верными правительству войсками. На каждом перекрестке стоят солдаты в касках с примкнутыми штыками и полными подсумками ручных гранат. На мосту между Вильгельм- и Луизенштрассе установлены две 7,5-сантиметровые пушки, фронтом на Луизенштрассе. Собираться на улице запрещено. Исчезли маленькие дискуссионные клубы на уличных углах со спартакистским оратором в качестве главной фигуры! Прошлой ночью клинику Хельбинга обыскали правительственные войска, которые вели бой на Карлштрассе. Теперь правительство восседает, быть может, всё еще на шатких убеждениях, но и на целом ряде послушных штыков. Оно опирается, совсем прозаически, как всякое до сих пор правительство, на военную силу. – Завтракал у себя в Немецком обществе с Арнольдом Корфом из Варшавы. Он был арестован как глава якобы устроенного и оплаченного мной в Варшаве большевистского заговора и просидел 14 дней в цитадели. К счастью, у него польское правительство нашло расписку от меня на несколько тысяч марок, занятых для миссии в день нашего отъезда (в воскресенье). Из нее убедительно следовало, что у меня не было с собой 20 миллионов, иначе мне не было бы нужды занимать для миссии у частного лица небольшую сумму. – До половины третьего сегодня ночью на улице было спокойно; но потом всё же снова стреляли, с полдюжины винтовочных выстрелов, которые свидетельствовали больше о страхе, нежели о контрреволюционных или спартакистских убеждениях.

Берлин. 16 января 1919. Четверг

Либкнехт и предположительно также Роза Люксембург были арестованы прошлой ночью. – У Либкнехта и Розы Люксембург ужасный и фантасмагорический конец. В полдень в новостях B[erliner] Z[eitung][312]! Либкнехт прошлой ночью во время перевозки через Тиргартен якобы при попытке к бегству был застрелен сзади; Розу Люксембург в отеле «Эдем», где ее допрашивали в штабе дивизии кавалерийских стрелков[313], толпа избила до потери сознания, а затем, когда ее увозили на автомобиле, вытащила из машины у моста через канал между Курфюрстендамм и Хицигштрассе и, предположительно, убила; тело ее исчезло. То, как погиб Либкнехт, невольно напомнило мне мексиканские впечатления и «Леи фуга»[314]. Роза Люксембург, судя по тому, что известно пока, также могла быть освобождена товарищами по партии и увезена в безопасное место. – Блюменрайх принес в дом к Паулю Кассиреру выпуск B[erliner] Z[eitung] с обоими известиями. Не сама смерть, а род смерти подействовал ошеломляюще. На их совести столько жизней из-за гражданской войны, которую они затеяли, что их насильственный конец сам по себе, так сказать, логичен. – Вечером Музыка Ведекинда в театре на Кёниггрецерштрассе[315]. Несмотря на беспорядки, зал заполнен. Пьеса, в своем гротескно-трагическом духе, как попытка переоценки ценностей интересна, но эскизна: в особенности последний акт, стремящийся к высокому, – жидкий, сухой и вымученный, литературный, а не человечный; выдумка, а не творчество. Этот ведекиндовский, вообще берлинский мир «Кафе дес Вестенс»[316] со смело задуманными, фрагментарными, немного слабоумно-наивными попытками нащупать новую этику – вот та среда, из которой понятен Либкнехт. Для мировой революции всё это слишком мало, незрело, недостаточно человечно и недостаточно убедительно. Либкнехт мог бы появиться на свет из ведекиндовской пьесы; в нем было безумно-революционное, донкихотски-авантюрное, проповедническое, подлинно гуманное, но во что бы то ни стало сенсационное, что свойственно типичному резонеру у Ведекинда: ведекиндовская смесь. А теперь эта ужасная смерть в Тиргартене, ночью у Нового озера, расстрелян собственными конвоирами, – подлинно ведекиндовский финал. – Когда я вскоре после десяти шел домой по Галлеской набережной, там снова стреляли. С тех пор как я дома, на Хафенплац и вблизи моего дома беспрерывно стреляют, трещат очереди: 10:35 – пулемет, 10:40 – оживленная перестрелка, 10:45 – пулемет, 11:00 – сильный пулеметный огонь и т. д. Притом что с сегодняшнего дня все мосты в Берлине заняты войсками, районы отгорожены друг от друга; всякого, кто пытается пройти, останавливают и обыскивают на предмет оружия, даже в трамваях.