Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

тогда остается открытым вопрос, может ли военное принуждение в современных условиях в длительной перспективе достичь цели против воли всех, занятых на предприятии или в стране; то есть возможно ли в современных условиях рабство в длительной перспективе? Как большевики, так и радикально антисоциалистическое или империалистически-аннексионистское правительство могут быть вынуждены поставить этот эксперимент и признать свое бессилие.

Берлин. 23 января 1919. Четверг

Утром у Пауля Кассирера. Он вчера присутствовал в качестве свидетеля на суде, проводимом над Драхом тайным трибуналом спартакистской группы у Виланда Херцфельде, который Драха укрывает. Драх признал, что был в Швейцарии по заданию германского правительства и что угрожал устранить Кассирера и меня, если мы будем чинить ему и его «романскому салону» препятствия; наконец, он назвал Гуттмана шпионом. Однако он утверждает, что ездил якобы не по заданию Ставки, а, по-видимому, «учреждения из Линдау» и не для шпионажа, а для установления связей с Кайо. Свою поездку он будто бы использовал также для переправки революционной литературы через границу в Германию. Что Симон Гуттман, или «лейтенант Гуттман», на самом деле шпион в Швейцарии, он якобы узнал от Бренделя, начальника пропускного пункта в Линдау. Кто передал ему революционные сочинения в Швейцарии, он назвать отказался, «чтобы не скомпрометировать соответствующее лицо», хотя присутствовали одни лишь революционеры. Затем Драх начал кричать, у него случилось нечто вроде истерического припадка, он захотел выйти на улицу, чтобы самому сдаться правительству. Впечатление Кассирера таково, что он – невменяемый авантюрист. Тем хуже для спартакистского движения, если оно доверяет таким людям пулеметы. Впрочем, говорят, он в своем укрытии умирает с голоду, поскольку не получает продовольственных карточек и не имеет денег. То же самое происходит со студентами, которые были с ним в издательстве Моссе и также в бегах и в нужде. – К завтраку ко мне пришел Виланд Херцфельде. Он по собственной инициативе рассказал, что суд над Драхом вчера заседал в его квартире, поскольку он его укрывает. По его впечатлению, невиновность Драха выступает всё яснее. Сегодня должно состояться второе заседание, в котором, как ожидается, примут участие Гаазе и бывший прусский министр юстиции Розенфельд. Эта встреча бывших руководящих членов правительства с беглым государственным преступником или шпиком не лишена пикантности. Херцфельде подтвердил, что вынужден делить с Драхом скудные запасы продовольствия. У Драха ничего нет, и он намерен сдаться полиции, если партийный суд не обелит его сегодня полностью. Я мог только одобрить это намерение. – Затем я обсудил с Херцфельде дальнейшие планы относительно задуманной листовки, которую он хочет окрестить «Пугало для обывателя, орган вольных птиц». – Херцфельде отрицает, что он спартакист, но не отвергает террор, поскольку при существующей человеческой природе никакой иной путь к радикальному изменению обстоятельств не ведет. Впрочем, эффективнее всего не кровавый террор, а бойкот, когда рабочий класс последовательно отказывается выполнять какую бы то ни было работу для определенных других классов. Только такой бойкот, поскольку он предполагает сплоченность всего рабочего класса без остатка, гораздо труднее осуществить, чем кровавый террор. Поэтому при определенных обстоятельствах оправдан и кровавый террор. – Позже с Херцфельде у Кассиреров, где также были Гильфердинг и Штейн из Freiheit. Они выступают публичными обвинителями Драха как шпиона. Несмотря на это, встреча между ними и Херцфельде прошла вполне корректно. Штейн, который резко высказывался против спартакистского движения, заявил при этом, что в отношении цели (то есть в коммунизме) они со спартакистами полностью согласны и отвергают лишь их средства. Он утверждает, что обладает доказательствами или показаниями свидетелей, согласно которым Либкнехт был убит двумя офицерами-аристократами по приказу или с молчаливого одобрения правительства. Очевидно, «независимые» хотят превратить смерть Либкнехта в нечто вроде дела Дрейфуса. Гильфердинг стремится устранить нынешних лидеров социал-демократии, восстановить единство партии и тем самым придать движущую силу социалистическому правительству, в бездействии которого он упрекает их. Лишь их бездействие, стагнация виновны в спартакистском движении и диких забастовках, которые губят экономическую жизнь. Гильфердинг очень образован, очень умен, но настоящий ли он политик действия? Я не знаю. Руководство Freiheit, кажется, скорее в руках Штейна, буйного и предвзятого.

Берлин. 24 января 1919. Пятница

С утра встретил Симона Гуттмана. Он говорил так, будто ничего и не произошло; потом даже завел речь о суде над Драхом, который вчера вечером был отложен. Должны быть заслушаны новые свидетели. Спартакизм Гуттман характеризует прежде всего как религиозное и антидемократическое движение; он направлен главным образом против принципа парламентаризма, представительства, вместо личного участия каждого человека. Что общего у депутата от Тельтова-Бускова с жизненной общиной Тельтова-Бускова? В какой степени вообще округ Тельтов-Бусков представляет собой жизненную общину? Заводские советы уже лучше, так как предприятие – действительно жизненная община. Очевидно, эта часть движения направлена на устранение мертвого, посредственного, безличного, в конечном счете нехудожественного в демократии. Хотят снова поставить личность в центр. В более широком смысле интеллектуалами, примкнувшими к «Спартаку», движет, по словам Гуттмана, желание вообще произвести полный разрыв с прошлым. Его можно добиться только насилием. Отсюда и терроризм. Наконец, определенную роль играют и религиозные побуждения. Он вообще считает, что Европа неудержимо движется к гибели главным образом по религиозным причинам. То, что мы видим, – это начало гибели Европы. Поднимается Азия; и ничего, что в наших силах, даже спартакизм или большевизм, не может остановить этот подъем и упадок Европы. И Россию он в этом смысле причисляет к Европе. Но спартакистское движение отнюдь не закончилось. Смерть Либкнехта не нанесла ему решающего удара. Либкнехт имел для него значение лишь в международном плане, а не собственно как вождь в Германии. Его убийство и ужасная расправа над другими спартакистами, в том числе интеллектуалами, напротив, эмоционально очень укрепили «Спартак» среди всей интеллигенции. Гуттман назвал мне имена и примеры. Так, один из самых одаренных молодых писателей, Фернбах, который принадлежал к занявшей здание Vorwärts группе и был послан как парламентер с шестью другими, был вместе с ними самым жестоким образом убит солдатами во дворе казармы кавалергардов. Гуттман утверждает, что разговаривал с кем-то, кто видел ужасно изуродованный труп. Впрочем, Republik сегодня публикует стихи другого поэта, рабочего Вернера Мёллера, который также был среди этих семерых, убитых во дворе казармы кавалергардов. Наряду с этим встречаются авантюрные типы вроде Драха и полупреступники вроде Эйхгорна. – Завтракал у Людвига Штейна с князем и княгиней Бюлов, Георгом Бернхардом с его женой и швейцарским посланником Мерсье. Естественно, речь шла в основном о «Спартаке». Чета Бюлов остановилась в отеле «Эдем», после того как стрельба выгнала их из «Адлона», и общается там с дивизией стрелков-гвардейцев. Княгиня говорит, что она ничего не заметила из происходившего при убийстве Либкнехта и Розы Люксембург; в отеле было совершенно тихо. Ее горничная столкнулась в коридоре