Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

чем русские, – гражданская война, грабеж, массовые убийства, голод, крах государства, хозяйства и культуры. Штадлер полагал, что примерно в мае или июне мы этого достигнем. Большой спартакистский путч стоит на пороге. Национальное собрание, мирные переговоры, Лига Наций не остановят это развитие событий, потому что они предлагают лишь формальные средства, тогда как большевизм – движение психологическое и может быть побеждено только психологически, а именно путем устранения его психологических причин. Вильсон мог бы нас спасти, если бы природа большевистского движения, к сожалению, не была бы ему совершенно недоступна. Вильсон живет демократическими идеями 1789 года и капиталистического XIX века, он прирожденный вождь капиталистических и демократических государств Запада; не посредник между их идеологией и противоположной восточно-большевистской. Он слишком мелкий, ограниченный человек для той огромной роли, которую хочет играть. Большевизм – это психологическая массовая реакция на чудовищную катастрофу мировой войны, явление распада, следствие нервного расстройства у народных масс. Он глубоко деструктивен, поскольку прежде всего хочет разрушить всё, что он считает причинами мировой войны; в первую очередь капиталистическое общество и его государство, а также его политический идеал – демократию. Мистицизм тоже играет роль, поскольку большевики верят в построение нового лишь в не поддающемся точному определению будущем. В конце концов Штадлер в качестве последнего спасительного средства апеллировал к гипотетическому грядущему великому человеку, который еще в последний момент поднимется из глубин рабочих и солдатских советов и сможет удержать нас от падения в пропасть. На весьма значительные и интересные тезисы Штадлера два молодых чиновника МИДа, доктор Краус и Риссер, ответили просто по-детски: Краус – рекомендуя бездействие и надежду на лучшее, Риссер – отрицая существование какой-либо идеи и значения в большевизме. Он утверждал, что большевизм, как ему сообщили, возник в Сибири, у каторжников, которые там от отчаяния из-за холода изобрели это странное направление. Я выступил против них обоих в более длинной речи, оспаривая отсутствие идеи у большевизма. Напротив, я возвел его теорию разрушения к основному воззрению Карла Маркса и тенденции всего современного интеллектуального мира. Также подчеркнул глубину и широту большевистского или спартакистского движения, его уходящие далеко в довоенное время истоки как у нас, так и в Англии и Франции, его родство с течениями, уже лет десять революционизирующими искусство. Я присоединился к пожеланию Штадлера, чтобы мы отказались от нашей прежней, совершенно ошибочной, игнорирующей действительно серьезные вещи (эрцбергеровской) системы переговоров с Вильсоном и Антантой и категорически потребовали от них действенной помощи против большевизма в виде самой широкой поддержки нашего хозяйства и продовольственного снабжения. Я также добавил, что мы должны сейчас же, немедленно, совершенно открыто представить Антанте альтернативу: либо переговоры с нами будут вестись на совершенно новой основе самой широкой помощи и поставок, братского развития Лиги Наций, либо мы прерываем переговоры, «и тогда горе тебе!».

Приттвиц, который председательствовал и сидел рядом со мной, казалось, одобрял мои рассуждения, равно как и Бринкман, говоривший после меня. Ответ Штадлера я смог выслушать лишь частично. Поразительным для меня было элементарное невежество такого толкового мелкого чиновника, как Риссер, относительно основ и содержания политически важнейшего движения нашего времени. Он, кажется, даже Карла Маркса не знает.

По сведениям, сообщенным до доклада Штадлера, полк Рейнхардта и корпус Люттвица абсолютно надежны; туда допускают лишь добровольцев с рекомендациями или из сельской местности: из 200 ежедневно являющихся таких едва 50. При том способе пропаганды спартакизма, который не останавливается даже перед людьми с блестящими рекомендациями и связями (так же как и первоначальное христианство в Риме), эти меры успокаивают меня лишь отчасти. Почему граф, или юнкер, или даже студент из «хорошей семьи» не может быть спартакистом либо стать им?

Берлин. 5 февраля 1919. Среда

Правительственные войска взяли Бремен; спартакисты разбиты. Утром визит к художнику Георгу Гроссу в Вильмерсдорфе (Нассауишештрассе, 4). Там же Виланд и Хельмут Херцфельде. У Гросса была большая политическая картина Германия, зимняя сказка, на которой он высмеивает правившие до сих пор классы как опоры пресыщенной, не желающей активности буржуазии (валик для сна). Он сказал, что хочет стать «немецким Хогартом», сознательно предметным и морализирующим; проповедовать, исправлять, реформировать. К абстрактной живописи у него нет интереса. Эту картину он задумал так, чтобы ее можно было развешивать в школах. Я сделал оговорку, что по принципу экономии сил нецелесообразно пытаться пропагандировать искусством вещи, которые без искусства проповедовались бы столь же хорошо или даже лучше; например, защиту от венерических болезней. Для этого больше подходит анатомический кабинет. При этом существуют, конечно, сложные этические переживания, которые, вероятно, можно выразить и передать лишь через искусство. Поскольку они есть, морализирующее искусство оправданно. Гросс затем сказал, что всё искусство вообще есть нечто противоестественное, как болезнь; художник – одержимый, человек с манией. Мир не нуждается в искусстве, человечество может обойтись и без искусства. В глубине души Гросс – большевик в живописи. У него отвращение к живописи, к бесцельности прежней живописи; он хочет создать нечто совершенно новое с помощью живописных средств или, вернее, нечто, что живопись осуществляла раньше (Хогарт, религиозная живопись), но что в XIX веке было ею утрачено. Реакционер и революционер одновременно, явление времени. При этом ходы его мысли интеллектуально отчасти примитивны и легко опровержимы. – Затем он иронически говорил также о борьбе лишь духовными средствами; без насилия ничего не осуществить. Снос прежней культуры осуществляется такими явлениями, как Гросс в области живописи; другие делают это параллельно в этической, политической, хозяйственной сферах. Насилие, которое хотят применять самые дерзкие и верующие, или временные постройки (как Лига Наций), которые пытаются возвести самые боязливые на неочищенной почве, не должны вводить в заблуждение относительно истинного характера этого чудовищного движения.

Днем в министерстве с Лангвертом обсудил мой временный возврат в Берн, чтобы завязать связи с Барбюсом, Бертраном Расселом, Уэллсом, Шоу. Весь этот ход мыслей, казалось, был для него нов; он лишь энергично кивал, когда я сказал, что могу рассчитывать на поддержку Каутского, Бернштейна и их друзей. «Он знает, что я с ними в очень хороших отношениях». Было ли это ему приятно или неприятно, я не смог разобрать. Лангверт – анахронизм. Жертву, которую я приношу, не поехав посланником в Берн и отказавшись от поста, он, казалось, не замечал. Находясь вне всякой европейской культуры, перегруженные чиновники пытаются делать европейскую политику. Окостенев в ежедневной службе, в дореволюционных воззрениях и совершая первые шаги в новом мире, они бредут совершенно впотьмах. К сожалению, новые властители не лучше. Лангверт рассказал мне, что МИД и прусское государственное министерство сегодня заключили с познаньскими поляками (Корфанты) перемирие на 14 дней, но в последний момент народные уполномоченные в Веймаре, Ландсберг и Носке создали трудности. По