Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Берлин. 10 февраля 1919. Понедельник

С утра заходил Виланд Херцфельде, оставивший впечатление ясного, трудолюбивого и остроумного молодого человека, чья деятельность однажды станет плодотворной.

Завтракал с Кестенбергом у меня. Говорили об идее клуба и независимого от него «Фабианского общества»[330], что ранее обсуждали с Гуго Симоном, Хильфердингом и Дойблером. Цель этого я вижу в том, чтобы помочь интеллектуально значимым людям, утратившим из-за событий ориентацию, посредством дискуссий и по возможности объективных исследований вновь обрести твердо обоснованную позицию в политических, хозяйственных, этических вопросах. Я сказал К., что для меня вопрос, остается ли вообще государство всё еще соответствующей сегодняшним условиям формой человеческой организации; или же следует вновь разделить постепенно наросшие на него функции. Например, не должны ли нация (культурное единство), хозяйство, полиция (международная правовая защита) быть переданы субъектам и защитникам права и роста? Может, ликвидация государства? Вероятно, государство так же устарело, как и капитал. Я не знаю, каким должен быть ответ на этот вопрос; но его следовало бы проработать, исследовать, осветить со всех сторон. Равно как и многие другие вопросы. Для этого был бы полезен активный и хорошо подобранный дискуссионный клуб. Кестенберг справедливо настаивал на том, чтобы привлекать также рабочих. Наметили имена: Гильфердинг, Дойблер, Брайтшайдт, доктор Майер (из Rote Fahne[331], вождь спартакистского движения), Георг Бернхард, Шюккинг, профессор Дельбрюк, Виланд Херцфельде, Бехер, Эйснер, Альберт Эйнштейн, Арко, С. Фридлендер, Блюэр, Гарден, Вольфганг Гейне, Ландсберг, Гуго Симон, Мойсси, Айзольдт, Мехтильда Лихновски. Я придерживаюсь мнения, что такое общество должно было бы уставом связать себя не выпускать заявлений вовне; иначе его работа не может быть плодотворной. Оно должно было бы сначала вообще быть родом тайного общества.

Вечером на докладе Штадтлера о большевизме[332] в «Райнгольде[333]». Он говорил плоско, но воодушевляюще. Последующая дискуссия была постыдно тривиальной. Чудовищное переживание большевизма, несмотря на спартакистскую неделю, еще далеко от берлинского обывателя. Выступивший крикливый и жестикулировавший, как факир, коммунист лишь позабавил всех. Равно как и одна немецко-национальная дама. Ф[ритц] Г[узек], который был со мной, назвал доклад Штадтлера «слишком мелким», как урок в младшей школе. Его целительные средства, во всяком случае, находятся в почти смехотворном несоответствии с глубиной диагностированного им недуга. Он сам дает нам лишь три месяца, чтобы справиться с болезнью, так как предрекает расцвет большевизма уже к маю или июню. Но он с должным презрением говорил о Национальном собрании, в котором ссорятся из-за постов, пока Германия погибает. Как «революционное» правительство, так и Национальная ассамблея уже сегодня почти не имеют убежденных приверженцев; это было видно сегодня вечером на нашем собрании, которое без возражений аплодировало каждому выпаду против них. «Коалиционное правительство», которое сейчас варится в Веймаре, – шейдемановцы, демократы, центр – это реплика правительства Гертлинга-Радовица[334]. Lokal-Anzeiger сегодня утром справедливо говорит: такое мы могли бы иметь и без революции и принесения в жертву династии! Оно отличается от последних кайзеровских правительств лишь тем, что безоглядно (опираясь на 11 миллионов избирателей) отдает приказ стрелять и уже сегодня за три месяца пролило на улицах больше немецкой крови, чем все Гогенцоллерны за три столетия. Скоро оно сможет заказать новую, социал-демократическую аллею Победы, за победы над внутренним врагом. И первым делом поставить последний памятник Гогенцоллерну: штурмовавшему здание Vorwärts принцу Карлу Гогенцоллерну!

Берлин. 11 февраля 1919. Вторник

Вчера в Веймаре принята временная конституция. Этим официально завершена революция. Хотя на деле это лишь этап. – Утром у меня был Симон Гуттман. Он развивал интересные, своеобразные идеи о немецкой внешней политике, которые выходили из его еврейского, насекомообразного, узкого и острого черепа с оттопыренными ушами и слабым, почти уже нечеловеческим голосом, словно откровения. Он ожидает мощное религиозное движение в Азии и полагает, что Германия сможет найти с ним связь и обрести в нем опору, только если даже для самого дальнего наблюдателя она будет четко отличаться, как маяк, от всех прочих западных государств. А такое может обеспечить лишь радикальнейшее внутреннее преобразование, антидемократическое, но социалистическое. Поэтому вся немецкая внешняя политика начинается с внутренней. Революция и революционное правительство полностью провалились. Заявление Эйснера в Берне, что немцы ныне самый радикальный народ в мире, – ложь. Александр Блох в письме против бернской резолюции в сегодняшней Republik совершенно прав. Духовно чистоплотный человек должен это высказать. В действительности нынешнее немецкое правительство совершенно бездеятельно и реакционно, и всё же на выборах за ним оказалось 11 миллионов немецких избирателей. Такой народ нельзя назвать революционным. Германия должна представить нечто совершенно новое, организовать Россию[335], стать посредницей между Азией и западными странами – духовно и тем самым экономически. В настоящее время наша внешняя политика лишь может помочь Франции еще больше настроить мир против нас. Радикальные немецкие круги отныне не будут медлить с оппозицией этой политике, но и извне будут создаваться для нее трудности. С министерством иностранных дел ведь действительно ничего нельзя провести.

Днем пил чай с Ромбергом в «Эспланаде». Он, казалось, не очень понимал, почему революционному правительству ставят в упрек его упорствование в старой колее. Но потом сам, усмехаясь, рассказал мне, что заместитель статс-секретаря Фройнд сказал ему сегодня: новые ландраты, которых теперь назначают, все знатного происхождения, причем отчасти это такие люди, которых при прежнем правительстве не имели в виду из-за опасений насчет их слишком реакционных взглядов. Отзыв Ромберга из Берна произведен Ранцау в самой резкой форме; нечто вроде взыскания. Он намекнул, что у него раньше были разногласия с Ранцау, который с неутомимой мстительностью <…> преследует разозливших его людей. Произведенные им назначения в министерстве также объясняются чисто личными мотивами – например, назначение Лангверта, совершенно аполитичного человека, заместителем статс-секретаря и товарищем статс-секретаря, как и назначение Тёпфера и Виктора Науманна. Я предложил прощупать у Ранцау в Веймаре, не желает ли он видеть Ромберга. – Вечером в «Клубе 16 ноября» доклады Борнштедта о демократическом съезде в Эрфурте и Рицлера о Национальном собрании. Рицлер говорит, что во всех партиях бушует борьба между унитаризмом и федерализмом. Причина в том, что у нас была не единая немецкая революция, а множество революций в государствах-членах союза, прусская, баварская, баденская и т. д.; поэтому партикуляризм революцией был усилен. Национальное собрание по этой причине лишь номинально суверенно; на деле оно не может осуществлять суверенитет в тех или иных государствах против их воли, потому что у него для этого нет власти. (Как я полагаю, прежде всего власти над умами.) Если оно постановит нечто, что баварцам не по нраву, то этот закон в Баварии применяться не будет. Революционная сила и власть на деле принадлежат государствам, потому что правительство