Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

рейха, а теперь и Национальное собрание, остаются бессильными и бездеятельными и тем самым оказываются в загоне, в то время как такие государства, как Бавария, идут вперед в духе революции. Сейчас эту ошибку трудно исправить; разве что только рождением в Национальном собрании столь плодотворных революционных идей, что они увлекут за собой всю Германию. Но вместо этого всё, как сообщал Рицлер, вертится вокруг бесстыдной охоты за должностями и торгашества, из которых в конечном счете не выходит ничего существенно отличного от правительства «принца Макса фон Бадена». Рицлер сказал мне: зрелище столь отвратительно, что он уже просил Ранцау об отзыве. Рицлер со своей усталой, критической, безнадежной манерой и сам не тот человек, который должен бы находиться в Веймаре для решения германского вопроса. Он вызывает отвращение ко всему, за что ни возьмется. Я сказал, что раз вопросы, от которых действительно зависит наше существование, – экономические, а именно: сможем ли мы (и если да, то как) снова достаточно работать и есть, то и в Национальном собрании политические вопросы без ущерба могли бы отступить на задний план перед экономическими. Если бы там они продвигались с убедительными предложениями и мерами, партикуляризм сам собой должен был бы уступить единству потребностей и целей. Но старые кадры, старые махинации, старые проблемы, не решенные еще Гагерном и Бисмарком, – они, конечно, не помогут сойти с пути расколов и мелких революций.

Между тем обсуждались система советов и предложение Брайтшайда закрепить это конституционно. Возражений ни с чьей стороны не последовало. Берг изложил новейшую спартакистскую идею: парламент трудящихся (советы) с законотворческими полномочиями по всем экономическим вопросам (но только по ним), наряду с этим парламент интеллектуалов (рабочие не имели бы избирательного права) с исключительной компетенцией по культурным вопросам (школа, искусство и т. д.), внешняя политика – через комитет из парламента интеллектуалов. Весьма примечательно. – Эберт сегодня избран Национальным собранием рейхспрезидентом. Увенчанный мастер-шорник; солидный, симпатичный и дельный, будет ли он политически плодотворен – по меньшей мере сомнительно. Большой череп, толстый и тяжелый, который не будет выделывать выкрутасы; в этом смысле лучше, чем Вильгельм II. Но боюсь, еще не Кромвель.

Берлин. 12 февраля 1919. Среда

Утром собрание насчет основания клуба для встреч: присутствовали Гильфердинг, Брайтшайд, Кестенберг, Дойблер, Пауль Кассирер, капитан Бёльке (брат погибшего летчика), Гуго Симон. Составлен список первого небольшого комитета, причем я настаивал на включении представителей разных партий (не только «независимых»). – Завтракал с Ромбергом и Надольным. Ромберг поставил в качестве коренного вопрос: хотим ли мы ползать на брюхе перед Англией или идти с Россией и большевизмом? Ромберг – за английское решение, которое, по его мнению, исключает любое сближение с Россией, даже с восстановленной, потому что Англия тогда не будет нам доверять. Мы должны были бы при сделке с Англией вести себя как английский жандарм на континенте. Надольный (референт по России в МИДе) отверг это резкое противопоставление, но был скорее за сближение с Россией, правда, сначала ее надо восстановить. Мы должны теперь придерживаться нашей антибольшевистской политики, то есть не возобновлять отношения с нынешним русским правительством. Затем Ромберг, в строжайшей тайне, заговорил о чрезвычайно смелом предложении, сделанном ему неким Х. Х. в Швейцарии: мы должны были бы пойти вместе с нынешней Россией, правда при условии существенного улучшения ее военной организации. (Подробнее не могу записать.) Ромберг не хотел поддерживать это дело, даже сообщать о нем Ранцау; но поскольку речь идет о вполне определенном и, возможно, перспективном плане, обсудить его стоило по крайней мере с Надольным и со мной. Надольный полагал, что дело слишком рискованно, и оставался настроен против большевиков. Я спросил Надольного, что Ранцау думает о будущем, если нам однажды придется отказаться от определенных условий Антанты и не возобновлять перемирие? Надольный ответил, что, несмотря на угрозы Ранцау и Эберта, намерения разорвать его нет. Влияние Эрцбергера – против этого. Нужно дать время, ведь оно работает на нас, поскольку Франция при каждом возобновлении перемирия, завышая свои требования, всё больше расходится с союзниками. Поэтому наша программа: ждать и протестовать, но не рвать. Вопрос в том, у кого крепче нервы. Такова, значит, эрцбергеровская политика перемирия. – Я возразил, что ждать может тот, у кого есть время. Но если у нас грянет большой катаклизм, прежде чем Антанта сдастся, мы вынуждены будем против воли проводить политику с русскими большевиками, которую сегодня еще можем выбрать добровольно. План Х. Х., изложенный Ромбергу, основан на том, что, если Россия будет реорганизована и перейдет в наступление, Антанта должна рухнуть через шесть месяцев, поскольку ее войска взбунтуются (впрочем, пророчества времен подводной войны пугают!). Тогда мы и Россия оказались бы наверху, правда ценой мировой революции.

Затем в ходе беседы была проведена инвентаризация МИДа. Надольный охарактеризовал Ранцау как «трудного»; прежде всего, он очень авторитарен, не поддается убеждению и недоверчив, при крайне гладких манерах. По роду службы требуется осторожность! Эрцбергер, по Ромбергу, – мелкий жулик, большого трудолюбия и с щедрой рукой, которая раздает направо и налево подарки и услуги, чтобы вербовать приверженцев. Каждый знает, что у Эрцбергера можно кое-чем поживиться. Система хороших чаевых. Берхему он добыл автомобиль с шофером, с большими затратами (за государственный счет), для поездки в Швейцарию. Из дальнейшего разговора еще следующие суждения: Берген – умный и дельный, но слишком сильно связан с Эрцбергером, возможно, потому что хочет получить посольство при Ватикане, которое Эрцбергер ему обещал. Лангверт – хороший человек, притом трудолюбивый, но не политик, во время войны – шовинист. Всё же лучше, чем Буше, потому что менее мелочен. Розенберг – ловок и умен, но, пожалуй, слишком ловок, так что эта ловкость иногда усыпляет его ум. Он написал Ромбергу насчет перемирия: «Теперь мы заключим с Вильсоном мир против Антанты». Приятная формула, которая лишь очень отдаленно соответствовала действительности, но усыпляла. Школа Циммермана, который так же приятно для себя обставлял вещи. Конец Розенберга жалок: бегство в Швейцарию из страха перед революцией и ответственностью за Брест-Литовск. – Вильгельм Штумм – политическая голова, но скорее в негативном смысле. Штумм и Ягов во время войны были паникерами, в чем были правы, только они не делали практических выводов из верной оценки шансов. В министерстве нет личности, знающей Англию; докладчик по Англии, Ромберг, никогда там не был. Ромберг рекомендовал привлечь Шуберта для Англии. Прежде же всего – как можно скорее привезти в Берлин Гельфанда (Парвуса), которого Ромберг считает политиком большого стиля, единственным, что у нас есть. Такова, значит, фаланга духа, которую мы противопоставляем оружию Антанты.

Надольный высказал пожелание теснее сотрудничать со мной в польских делах.

Вечером новое заседание у Кассирера с Брайтшайдом, Гильфердингом, Гуго Симоном, Дойблером, Кестенбергом и профессором Ледерером. Обсуждали основание дискуссионного общества