Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Например, если кого-то обращают в рабство, а не убивают; он тогда «сохраняется для человеческого общества», для эксплуатации. С человечностью это не имеет ничего общего; чистая утилитарность, которая может быть отменена высшей целесообразностью.

Берлин. 8 февраля 1919. Суббота

Утром говорил с Паулем Кассирером, который вернулся из Берна, не повидав Шикеле, так как тот катался на лыжах в Сент-Морице. Поэтому он ничего существенного не привез. – В полдень у меня завтракали Гильфердинг, Теодор Дойблер и Гуго Симон, бывший «независимый» министр финансов. Мы обсуждали основание клуба, где можно было бы встречаться среди свободомыслящих людей, без связи с партией. Наметили квартиру Фолльмёллера на Парижской площади. Гильфердинг отвергает прекращение перемирия, если Антанта выдвинет новые, чрезмерно жесткие условия, вопреки моему мнению и мнению Симона. Он хотел бы лишь заменить наших не способных ни на что переговорщиков, прежде всего Эрцбергера. И Гильфердинг, и Симон считают ненадежными войска на восточной границе. Дойблер описал нищету интеллектуальных работников. За статью в Junge Deutschland у Рейнхардта он получает 20 марок, за большое стихотворение о созвездии Рыб в Weisse Blättern Кассирер заплатил ему 60 марок в качестве гонорара. Он живет только на средства [от публикаций в издательстве] «Инзел». Эта нищета – причина, почему так много молодых интеллектуалов переходит к коммунистам.

Потом пошел в министерство. Лангверт попросил меня сначала поговорить о Берне с прибывшим Ромбергом. Берхем, который вернулся из Киева, сказал, что его войска большевизируются с головокружительной быстротой. Это была неудержимая эпидемия. – Майер говорит, что перемирие с поляками сорвалось из-за сопротивления военного министра Рейнхардта, несмотря на то что министерство выступало за его заключение, и войска именно в военном отношении ничего сделать не могут. Сегодня поступила телеграмма из Познани, в которой поляки резко протестуют, объявляют о массовом восстании и возлагают на нас ответственность за все последствия.

Берлин. 9 февраля 1919. Воскресенье

У меня был Симон Гуттман, который, кажется, стал совсем спартакистом. Он говорит, что сейчас молодые интеллектуалы почти все без исключения против правительства. Невозможно преувеличить ожесточение этих кругов. Говорят, что нынешнее правительство гораздо хуже кайзеровского; то хотя бы пыталось что-то делать. Нынешнее ничего не делает, избегает всякой ответственности, кроме случаев, когда дело касается стрельбы. Переговоры о перемирии недостойны, Эрцбергер – преступник. Народу постоянно твердят, что мы должны унижаться, мы не можем порвать с Антантой, потому что нам нужны хлеб и сырье. Но где сырье, где хлеб? С самой богатой хлебом страной в мире, которая предложила нам союз – с Россией, – наше правительство тем временем ведет войну. Гуттман полагал, что в Спа[328] нам следовало не постоянно протестовать, а молчать и тем временем договориться с Россией, затем единожды заявить Антанте: с Россией мы договорились, теперь мы готовы посредничать между Антантой и Россией. Так же ошибочна наша политика на Востоке. Там – чудовищная аморфная масса, которая постепенно приходит в движение, рождает образования. Но движущим и формирующим принципом становится не национальность, к которой восточный человек ничего не испытывает, а многообразие религиозных идей. Вот к ним и должна была примкнуть Германия, вместо того чтобы искать подход к младотуркам, младоегиптянам, младоиндийцам и т. д. Тогда она получила бы преимущество перед издавна скомпрометированными на Востоке державами – Англией, Францией, Италией. Недостаток знаний и идей у нового правительства так же огромен, как у старого. Ничто не изменилось с революцией. Всё работает по старой схеме. Вероятно, должна быть изменена вся структура немецкого народа. За границей уже тоже существует немецкая оппозиция, которая по меньшей мере столь же сильна, как та, что была против старого правительства. Многие говорят, что Германия должна быть побеждена во второй раз, прежде чем из нее выйдет нечто порядочное. Эти люди сознательно работают над тем, чтобы создавать Германии трудности с Антантой. – Доктор [Эрнст] Майер, который теперь принял руководство движением «Спартака», – более рассудительный и способный, чем Либкнехт.

Завтракал с Ромбергом в Немецком обществе. Он говорит, что с дипломатической службой покончил окончательно; хочет теперь ориентироваться в Германии и смотреть, что здесь можно сделать. Ни одна из партий его не удовлетворяет. Он, кажется, собирается осмотреться в кругах, которые до сих пор поставляли чиновников и офицеров, чтобы собрать здесь силы, годные для отстраивания. Социал-демократическая партия кажется ему относительно наиболее дельной. О демократах он и слышать не хочет. Прежние офицерские и чиновничьи семьи всегда жили государственным идеалом, близким социализму. Возможно, с ними вместе с социалистами можно будет что-то сделать. (На заднем плане у Ромберга, несомненно, витают также христианские идеи.) Я думаю, он осядет на некоем роде христианского социализма с молодыми людьми из хороших семей. Очень порядочно, но нежизнеспособно.

Мой план с Берном он одобрил с оговорками. У Августа Мюллера[329] (которого не знаю) я не на хорошем счету. С Францией можно что-то сделать лишь в связи с кругами, которые там настроены антианглийски. Но в нынешней ситуации нам легче и правильнее договориться с Англией, чем с Францией. Так что одно почти исключает другое. Кроме того, Франция своей мстительностью, своей возбужденной, алчной политикой на лучшем пути к тому, чтобы стать неудобной для союзников и впасть у них в немилость; у нас больше нет интереса к сдерживанию Франции, напротив, чем безумнее она себя ведет, тем лучше. Он считает более важным, чтобы я остался здесь и продолжал заниматься Польшей. Я сказал: совершенно верно, но тогда меня следует привлекать и к польским делам. Сидеть здесь и ничего не делать – не для меня. В конце концов он посоветовал мне под предлогом завершения моих дел поехать в Берн, прощупать там Мюллера и посмотреть, можно ли что-то сделать с Францией. Но без особого энтузиазма.

Потом беседовал с Лангвертом об этом деле. Договорился с ним, что напишу Шуберту и поеду туда под указанным предлогом. Затем сказал Лангверту о своих опасениях относительно «Спартака», что я чувствую приближение второй революции. Он был поражен и настоятельно и неоднократно просил меня сказать об этом Ранцау в Веймаре. Ранцау – единственный, кто может что-то сделать. То, что Эрцбергер тянет к погибели, он признал без оговорок. Удивительно, как мало Лангверт знал о движении «Спартака». Всё, что я ему говорил, было, по-видимому, для него ново. Ведомство живет среди шкафов с бумагами в собственном мирке; и политика, которую оно в этом мирке делает, называется мировой политикой. Ромберг, которого я пригласил в Веймар, колебался, поскольку полагал, что Ранцау подумает, будто он плетет интриги против него, хотя это ему совершенно чуждо. Но Ранцау не может представить иное.

Вечером знакомые затащили в заведение, каких сейчас в Берлине сотни, где танцуют до утра. Для второго периода революции – от декабрьских путчей и выхода «независимых» из правительства до настоящего