Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

будет главным сотрудником и хочет, например, опубликовать серию Прекрасный германский мужчина. Их общей главной целью Херцфельде назвал «втоптать в грязь всё, что до сих пор было дорого немцу», то есть все отжившие «идеалы», чтобы расчистить путь и создать свежий воздух. В области внешней политики он попросил указаний, поскольку мало в ней понимает. Я изложил ему в общих чертах свои идеи, которые он воспринял как «очень симпатичные». Всё это – аристофановское предприятие, которое может будоражить умы; враждебное любой форме помпезности, отжившей традиции, неприкосновенному «великому человеку», священной глупости и тупости даже в радикальном лагере. Его манифест Нет, Карл Маркс – это начало. Много ребячества, но от него веет свежим ветром. – История с Драхом заглохла, поскольку, как говорит Херцфельде, главный свидетель обвинения Кассирер не явился, но Freiheit обвинения не снимает. – Вечером заседание «Клуба 16 ноября»[321]. Тайный советник Виденфельд сделал доклад об обобществлении, в основном опираясь на Карла Маркса. Майер рассказал мне, что 5-я действующая дивизия, отправленная против поляков, «в результате подстрекательства» снова распалась.

Берлин. 29 января 1919. Среда

Чай у Людвига Штейна: Мерсье, Изенбурги, профессор Фогт с супругой. Госпожа Фогт (урожденная француженка и подруга Каутского) хотела бы поехать в Париж, чтобы вновь наладить связи. Я сказал ей, что это мало поможет, если дела будут идти так, как до сих пор на парижских конференциях Антанты; если Германию подвергнут насилию – а это теперь выглядит всё вероятнее, – то мы так и не придем к покою в Европе. То, что определенные французские круги осудят насильственный мир, ничего не изменит, коль скоро нам сделают жизнь невозможной; тогда либо мы не подпишем мир, либо по прошествии короткого времени, несмотря на Лигу Наций, произойдет взрыв. Мстительность французского правительства, как только она воплотится в мирном договоре, останется главенствующим фактом. Госпожа Фогт утверждает, что уже писала в таком ключе друзьям во Франции.

Берлин. 30 января 1919. Четверг

Смотрел Ящик Пандоры Ведекинда в Малом драматическом театре Рейнхардта (Высшая школа музыки). Лулу Эйзольдт; Атлет Яннингс. В этой пьесе от Ведекинда, собственно, остается лишь то, что роднит его с «плутовским романом», Лесажем, Шельмуфским[322] и т. д. Правда, его букет орхидей произрастает на совершенно новой, весьма оригинально и занятно наблюденной навозной куче. Второй акт, особенно финал, – шедевр буффонады (всегда граничащей с трагическим). Собственно, Ведекинд не революционен, а лишь бунтует против признаваемых им сил: например, сексуальных. Он был ближе к Лилиенкрону, чем сам думал. Пряный вкус его творчества основан как раз на контрасте: он признает буржуа и «грех» в глубине души, он даже пуританин, подобно тому как Барбе д’Оревильи был католиком. Такие фигуры, как Гешвиц, как лифтер, не будь господствующая мораль для него столь непререкаемой, не щекотали бы его внимание так сильно. Лишь в этом освещении они обретают рельеф. Поэтому в творчестве Ведекинда не дышится атмосферой подлинной свободы. Он раб, весьма пикантно потрясающий оковами: в большей степени садист, нежели борец за свободу.

Берлин. 31 января 1919. Пятница

С утра говорил с директором Дисконто-банка фон Бергером, который метал громы и молнии в адрес солдатских советов; Носке для него недостаточно энергичен: надо силой устранить солдатские советы, немедленно. Пока в Берлине не поляжет тысяча человек, порядка мы не добьемся. Конфликт между солдатскими советами и офицерским союзом, между рабочими и солдатскими советами и Национальным собранием может разрастись до трагических масштабов. Некоторые признаки на это указывают. Так, Исполком [Cовета] Большого Берлина хочет созвать уже в феврале в Ганновере собрание всех рабочих и солдатских советов; оно стало бы своего рода контрпарламентом по отношению к Национальному собранию. Отсюда до гражданской войны крупного масштаба – всего один шаг. Тем временем правительство направило против Бремена дивизию, которой надлежит сломить там власть коммунистов. Возможно, спартакистское восстание в Берлине было лишь прелюдией. – Завтракал у Альфреда Ностица в Н[емецком] о[бществе]. Обсуждали Австрию и «Спартак». Он лучшего мнения о политических способностях немецких австрийцев, чем я; полагает, что десять лет назад Австрийское государство еще можно было спасти, правда, не под германо-австрийской гегемонией, но с включением немецких австрийцев: идеи Гофмансталя и Паннвица имели не только литературную прелесть. Уязвимость «Спартака», как весьма верно замечает Ностиц, – пренебрежение экономическими фактами и потребностями. В этом они антиподы Карла Маркса. Странно, что такая ученая и умная марксистка, как Люксембург, этого не разглядела. Ностиц говорит, что и хеллерауэры[323], поэты вроде Пауля Адлера и т. д., полностью перешли к «Спартаку»; равно как Фогелер и все ворпсведцы[324]. Это новая вера интеллектуальной и художественной молодежи: в искусстве она уже наметилась до войны. – Вечером премьера С утра до полуночи Георга Кайзера в Немецком театре. Трагедия человека с фантазией гимназиста старших классов. Плоский fait divers[325]: по-настоящему ценишь заслугу Гёте в том, что его Фауст тоже не остался всего лишь «казусом». Палленберг, как большой художник, кое-где сделал из главной роли нечто захватывающее, почти трогательное. Но поэзия в пьесе по уровню вкуса напоминает живопись Франца Штука: вот, например, скелет, появляющийся на люстре. Какому дешевому понятию о «поэзии» это должно соответствовать? В целом незначительный писатель. – В конце были аплодисменты и протесты, побольше, чем обычно на премьерах. Эрих Рейсс сказал мне, что он «страстный антикайзерианец». До страсти, на мой взгляд, это произведение не дотягивает.

Берлин. 1 февраля 1919. Суббота

Вчера пленарное собрание рабочих и солдатских советов Большого Берлина приняло предложение Дёмига, которое призывает рабочие и солдатские советы Германии вместе с ним «потребовать от Центрального совета рабочих и солдатских советов Германии срочного созыва съезда советов, по крайней мере, в феврале месяце». Предложение обосновывается тем, что «рабочим и солдатским советам грозит серьезная опасность со стороны Национального собрания. Этот законодательный орган имеет сильное враждебное советам большинство. Можно ожидать, что это большинство злоупотребит (! „злоупотребит“ – хорошо сказано) властью, чтобы полностью ликвидировать советы. Далее в представленном Национальному собранию проекте нового закона о государственном устройстве рабочие и солдатские советы вообще не упоминаются. Если бы этот проект стал законом, советы потеряли бы всякое право на существование. Конституция новой Германии была бы построена на буржуазно-демократической основе, без какого-либо пролетарского элемента…»

Таким образом, опасность гражданской войны между социал-демократическо-демократическим[326] веймарским правительством и Национальным собранием с одной стороны и советским правительством, которое имело бы за собой часть армии и группу «Спартака», с другой стороны – приблизилась вплотную. Осуществится ли она, зависит только от Центрального совета. Позднее всё будет зависеть от того, у кого окажутся лучшие войска. О добровольческих полках я слышу следующее: большая часть людей служит только ради денег и довольствия: стало быть, наемники в чистом виде, с наемнической психологией, без основ