Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

бы победить и «контргосударство», вооруженный пролетариат. На мой взгляд, в понедельник всё висело на волоске. Тогда развитие пошло бы как в России, возможно вплоть до отмирания государства. Если бы в чашу весов легли вес Германии и пример Германии, всемирно-исторический переворот не был бы исключен. В этом смысле уличные бои в Берлине и личность Либкнехта имеют размах, едва измеримый даже для воображения. Гротескный финал приходит потом. Людвиг Штейн рассказывал сегодня, что Ранцау хочет взять с собой в Париж на мирные переговоры в свите Лихновски, Гардена, Теодора Вольфа и Каутского; чистейший маскарад! Припас для дамского выбора. Каждый тамошний может выбрать, с кем танцевать. Не хватает только Шлибена и Аннет Кольб. Ранцау сумеет превратить наше несчастье в комедию. Он выступит на мирной конференции словно в варьете, в окружении одних только «первых номеров». Настоящая старая актриса. Очевидно, ему катастрофически не хватает чувства юмора.

Берлин. 21 января 1919. Вторник

Национальное собрание созвано на 6 февраля в Веймар. – Днем – заседание правления «Союза нового отечества», где первым пунктом повестки дня стояло «определение позиции по отношению к спартакистскому движению». С четырех до половины седьмого шли дебаты по формальным вопросам, ведшиеся мельчайшим, пустейшим и придирчивейшим образом, с переходом на личности, причем председательствовавший профессор Николаи подавал яркий пример, в чем его поддерживал некий доктор Блох, неистовый спартакист. Мы со статс-секретарем Герлахом, неким доктором Дери, Хеленой Штёкер и Магнусом Гиршфельдом раз за разом пытались вывести дискуссию из трясины, но тщетно. Каждый раз Николаи или Блох возвращали обсуждение в мелочно-личную плоскость, где речь шла об упреках в адрес члена правления Бека, который якобы не разослал резолюцию о смерти Либкнехта, хотя она была принята узким составом правления (что Бек отрицал). Спустя 2,5 часа, наконец, 11 голосами против 9 вопрос был снят с обсуждения, и Бек смог зачитать доклад о спартакистском движении, отвергающем насилие любого рода в демократическом государстве. Тем временем, однако, разразилась забастовка рабочих-электриков, так что свет в любую минуту мог погаснуть; и заседание пришлось прервать спустя три часа после начала без результата и собственно дебатов. Совещание деревенского приходского совета ни в чем не уступило бы по умственному уровню и возвышенности помыслов этой перепалке между мучениками пацифизма, чье благородное человеколюбие должно служить светочем новой Германии. Беерфельде, Греллинг (тот, который [написал] J’Accuse[318]) и прочие великие мужи, сидевшие молча, ничего не изменили своим безмолвным присутствием. Больше всего поразило меня необузданное преувеличение и граничащее с патологией возбуждение, с какими Блох и Николаи трактовали смерть Либкнехта как «самое гнусное преступление всемирной истории». Я в качестве прецедента привел убийство Лихновски[319], но не сумел укротить их конвульсии. Блох, между прочим, вел по телефону из правления союза переговоры о снабжении провизией спартакистского гарнизона в издательстве Моссе; эта и подобные шалости имели последствия: домовладелец расторг с союзом договор с 1 февраля. Я вместе с некоторыми другими людьми настоятельно протестовал против какой бы то ни было политической декларации, так как союз, согласно уставу, должен быть аполитичным объединением. Я заявил, что согласен, если союз издаст протест против жестоких взглядов некоторых кругов, одобряющих линчевание Розы Люксембург и приветствующих смерть Либкнехта при столь трагических обстоятельствах как отрадное политическое событие; однако должен решительно возражать против предвосхищения вердикта в вопросе, имело ли место в случае Либкнехта убийство и лежит ли на правительстве какая-либо вина; тут «не участвую». Блох вопил и брызгал слюной от возбуждения, но в конце концов согласился с моей формулировкой. Всё заседание было гротеском, особенно если принять во внимание высокопарные притязания союза (мол, он закладывает основы новой, лучшей человечности) и сопоставить с ними личности присутствовавших, которые все мнят себя превосходящими остальной немецкий народ по благородным воззрениям и высокой одухотворенности. Платонова академия мудрецов лишь приблизительно соответствовала бы таким притязаниям. Но наше сборище скорее походило на свару злобных котов, которые до бесконечности мяукают друг на друга, дерутся и кусаются. Для личного пользования эти господа, во всяком случае, пацифизм еще не ввели. Мне следует серьезно подумать, не выйти ли из этого общества. Особенно неприятное впечатление своим наставительным самодовольством и мстительностью произвел на меня Николаи.

Берлин. 22 января 1919. Среда

С утра написал Гуго Симону; протестовал против вчерашнего заседания. В частности, сообщил, что не останусь в Союзе, если его превратят в политическую организацию. – У Кестенберга встретил Каутского с женой. Каутский по типу, как и Бернштейн, – старый, несколько оторванный от жизни кабинетный ученый; явно непрактичный и мелкобуржуазный. Он совсем не выглядит революционером или силовиком. С трудом верится, что этот мягкий старый господин был преемником Карла Маркса и центром Второго интернационала: в нем нет ничего ни дикого, ни пламенного. Сегодня он был в затруднении, как ему попасть в Швейцарию на социалистический конгресс из-за формальностей въезда. Поэтому я составил для него телеграмму в Берн для Герберта Гинденбурга, чтобы тот уладил этот вопрос напрямую с полицией. Присутствовавший Кассирер до разговора о Каутском снова вернулся к Симону Гуттману и Драху, которых с величайшей уверенностью назвал шпиками. Драх якобы сам сказал ему, что Гуттман состоит в разведывательной службе с заданием шпионить за мной в Швейцарии для Большой Ставки: мой личный шпион. У меня тем не менее остаются сомнения, так как Драх мог солгать. Теперь, по словам Кассирера, Драх хочет как-то привлечь Дойблера в свидетели; что опять указывает на связь между Драхом и Дойблером.

Сегодня вечером до половины девятого весь Берлин сидел в темноте, трамваи не ходили, телефонной связи не было, магазины закрылись в пять, потому что бастовали электростанции. В целом сбой был больше, чем от революции и спартакистского восстания. На этот раз жизнь замерла действительно и повсюду, а не только островками. Глупая стрельба – самое неэффективное оружие рабочих; дилетантское и устаревшее: революционный романтизм. Насколько велики были сегодня перебои, я увидел на Вильгельмштрассе, где в половине шестого имперская канцелярия, МИД, министерство внутренних дел бездействовали, покинутые в глубокой темноте. Таким образом, 1400 рабочих электростанций сумели остановить всю государственную машину: чего никогда не удавалось достичь в таком совершенстве бронемашинам и пулеметам спартакистов вместе с их бандитскими методами. Возможно, это также указывает на преодоление войны в ее международной форме: ведь вырастают более эффективные средства воздействия. Когда-нибудь массовые убийства и пушки в борьбе между государствами будут казаться столь же наивными и устаревшими, как пулемет в классовой борьбе. Уже мировая война была решена экономически, а не военным путем. Правда, остается возражение, что экономические органы должны подчиняться военной силе в определенных границах, если военная сила может до них дотянуться: как, например, блокада, военное средство принуждения, при усмирении Германии. И всё же даже