Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Вчера правительственными войсками были арестованы Кете Дункер, Франц Пфемферт с женой, Карл Эйнштейн с женой, даже Каутский; не говоря уже о сотнях неизвестных. Царит нечто вроде белого террора, противостоящего террору банд «Спартака». И всё же стрельба на улицах не прекращается.

Берлин. 17 января 1919. Пятница

Смерть Либкнехта и Розы Люксембург остается загадочной. Партийное руководство «независимых» опубликовало сегодня утром воззвание «ко всему рабочеству», в котором призвало к забастовке в знак протеста и сообщило: «Совершено ужасное злодейское убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Неправда, что Карл Либкнехт был застрелен при попытке к бегству. Неподкупные свидетели установили в морге, что расстрел Карла Либкнехта произведен в упор, спереди. На лбу – маленькое входное отверстие с опаленными краями, на затылке – большее выходное отверстие». Дело разрастается в историческое «дело века».

Так называемый белый террор продолжается. Прошлой ночью четверо спартакистов, арестованных во время беспорядков в Шпандау, предприняли в Тегельском лесу попытку к бегству. Конвой открыл огонь по беглецам и убил всех. Их имена: Лоевский, Герман Маркс, Йордан и Милкерт. Звучит как расстрелы по «Леи фуга», который под вопросом и в случае Либкнехта.

На Бранденбургских воротах сегодня снимают праздничные украшения, гирлянды из листьев, красные ленты и банты, надписи «Мир и свобода», водруженные к возвращению войск. Весь спартакистский мятеж, чьим очагом было пространство между Бранденбургскими воротами и Вильгельмштрассе, проходил в этом праздничном обрамлении. Сегодня на углу [Унтер-ден-]Линден и Вильгельмштрассе стоит 10,5-сантиметровая нарезная пушка с расчетом в касках. <…>

Вечером в кабаре на Белльвюштрассе. Темпераментная испанская танцовщица. В ее номер ворвался выстрел. Никто не обратил внимания. Ничтожное влияние революции на жизнь большого города. Эта жизнь столь стихийна, что даже всемирно-историческая революция, как нынешняя, не вызывает в ней существенных нарушений. Вавилонская, необъятно-глубокая, хаотическая и мощная сущность Берлина стала мне ясна лишь через революцию, когда обнаружилось, что это грандиозное движение в еще несравненно более грандиозном берлинском водовороте вызвало лишь мелкие локальные помехи, словно слона укололи перочинным ножом. Он встряхивается, но шествует дальше, словно ничего не случилось.

Берлин. 18 января 1919. Суббота

Днем меня посетил Виланд Херцфельде. Он совершенно открыто называет себя коммунистом и приверженцем союза «Спартака». Говорит не из сентиментальных и этических соображений, как Либкнехт, а потому, что коммунизм экономичнее нашего нынешнего способа производства и необходим при обнищании Европы. Также и террор он считает необходимым, поскольку человеческая природа не добра сама по себе, поэтому нужно принуждение. Впрочем, необязательно, чтобы это был кровавый террор; ему грезится некая форма бойкота как террора. Спартакистское восстание отнюдь не было подготовлено и было организовано дилетантски. Разговоры о русской организации и русских деньгах – чепуха. Восстание вспыхнуло против воли и ожидания вождей. Теперь «Спартак» в Берлине действительно разгромлен; существуют лишь мелкие группки без единого руководства. Кто должен стать вождем – совершенно неясно. Драха, которого он знает, он считает безусловно честным в спартакистском смысле, а не правительственным шпионом. Впрочем, прежде всего он авантюрист, который, возможно, годился бы и для крайне реакционной авантюры. Симон Гуттман очень близок к Драху и поддерживает, как и Херцфельде, связь между разрозненными и укрывшимися спартакистами. Я обсуждал с Херцфельде создание нового литературно-художественного, а также политического журнала, который мог бы заменить Aktion Пфемферта. Выходил бы нерегулярно, дешево (не дороже 50 пфеннигов за номер), в газетном стиле, но по типографским идеям Херцфельде, и был бы рассчитан в первую очередь на уличные продажи. На мой вопрос, кто из молодых поэтов и художников придерживается спартакистско-большевистских взглядов, Херцфельде ответил: Дойблер, Гросс, он сам и многие другие, всё издательство «Малик» и всё, что с ним связано. Они будут поддерживать журнал своими материалами. <…>

Берлин. 19 января 1919. Воскресенье

День выборов. В первой половине дня голосовал в трактире на Линкштрассе. Очередь из избирателей и избирательниц. Полное спокойствие и всё серо; ни волнения, ни воодушевления. Раздатчики бюллетеней от разных партий стоят вокруг этого полонеза и молча вкладывают листки в руки людям. Приходят поварихи, сиделки, пожилые дамы, семьи с отцом, матерью и служанкой, даже с малыми детьми, и встают в очередь. Всё это нетеатрально, как явление природы; как обложной дождь. – Сегодня вечером в 10 часов снова стреляют у Гафенплац. Плёц, вся взволнованная, пришла ко мне днем и сказала: люди утверждают, будто из нашего дома стреляют; нам надо ждать обыска. «И пусть!» – сказал я. Постепенно становишься равнодушным, прежде всего устаешь от этой бессмысленной пальбы. Старший официант, который меня обслуживает, прошлой ночью проехал на омнибусе сквозь перестрелку на Шарлоттенштрассе. Он рассказывает: несколько пассажиров хотели остановить вагон или выпрыгнуть; но в конце концов решили, что он должен спокойно ехать дальше, не всякая же пуля попадает. В омнибусе, под обстрелом – ситуация нового рода! Чудовищное пресыщение революционным беспорядком нарастает. Если это ребячество продлится еще несколько недель, общественное мнение сильно съедет вправо. «Спартак» понемногу становится лучшим козырем реакции. Скоро мы созреем для «спасителя». В интересах свободного и социального развития национальные выборы не пришли ни на день раньше времени.

Берлин. 20 января 1919. Понедельник

Сегодня днем, в половине седьмого, пока я читал Государство и революцию Ленина, перед дверью беспрерывно стреляли. Несколько выстрелов, затем пауза на минуту-две, затем снова несколько выстрелов и т. д. Почему стреляют, что происходит, никогда не узнаешь! Но живешь как в опере Верди, где, едва высунешь нос, за каждым углом поджидают и открывают огонь маскирующиеся под стену преступники, более или менее добродушного нрава. – 6:50: стрельба становится оживленнее. Теперь различаешь две стороны, чьи выстрелы, пересекаясь, летят с разных направлений. Точно как в деревне, когда ночью начинает лаять одна собака и тут же повсюду просыпаются дворняги и ей отвечают. Плёц, которой нужно в филармонию, зашла ко мне, но затем мужественно отправилась в путь. – Сразу после этого меня навестил Виланд Херцфельде. Он хочет выпускать журнал еженедельно и назвать его Vogelfrei[317]. Юмор, поэзия, искусство с примесью политики; последняя же – лишь между прочим. Не желает привязываться ни к какой партии или личности. Я поддержал его в этом. Драха он по-прежнему считает не шпионом, а «авантюристом», который и правда в начале войны был патриотом, а потом по поручению правительства находился в Швейцарии, чтобы наладить связи с французскими социалистами. Но это же еще не шпионаж или преступление! Во всяком случае, бальзаковская фигура. – В свете теорий Ленина и Энгельса мы за последние две недели присутствовали при зарождении нового государства; то есть при возникновении «репрессивной власти», которая была вызвана и оправдана расколом общества на классы и вооруженной борьбой классов друг с другом. Мы, так сказать, начали с азов. Столь же успешно могло