Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

мнению Лангверта, напротив, и военное положение, и давление Антанты, безусловно, требовали этого перемирия. В моем присутствии он очень возбужденно говорил об этом по телефону. Относительно бернской миссии он попросил время на размышление до субботы.

Когда я затронул безумие переноса Национального собрания в Веймар, Лангверт признал практическую нецелесообразность, но сказал, что это было абсолютно необходимо из-за оппозиции южногерманских правительств (не только баварского) против Берлина. Созыв в Берлине был бы совершенно невозможен. Однако против Берлина как будущей столицы рейха Южная Германия ничего не имеет.

Сегодня утром телеграммой через Ренте-Финка и посольство в Берне получено для Бернштейна разрешение на въезд в Швейцарию. Уведомил Бернштейна в имперском казначействе.

Берлин. 6 февраля 1919. Четверг

Открытие Национального собрания в Веймаре. Речь Эберта – прекрасная и достойная, в особенности тем, что он предусматривает разрыв переговоров с Антантой при определенных обстоятельствах. – Статью для Weltecho о «Польше и Германии» закончил и дал Надольному на прочтение. У него не было возражений. – Вечером Табула раса Штернхейма в Малом театре (Альтман). Меня захватило с начала до конца; недовольство у других, которые находили пьесу «холодной» и «деланой», некоей драматизацией Цилле (Ф[ритц] Г[узек]). То, что она сконструирована рассудочно, – верно. Но именно острый, проникающий в подпочву политических явлений рассудок – ее увлекательное качество. Еще в 1915 году Штернхейм с микроскопической точностью сконструировал противоречия спартакистов, «независимых» и социал-демократов, только он представлял «независимых» правее социал-демократов. Линия рассуждений также повсюду занимательна. Но, возможно, это слишком беспримесно-интеллектуальное зрелище, чтобы доставлять удовольствие среднему театральному зрителю; оно – как очень занимательно сотканный интеллектуальный ковер со сплошь политическими суггестивными узорами. Самое едкое из политической сатиры, что у нас до сих пор было: гораздо политичнее, чем Ведeкинд, но бесчеловечнее и поэтому менее возбуждающе, чем Толстой.

Маленький Майер (мой варшавский Майер), сидевший передо мной, рассказал мне, что имперское правительство всё еще отказывается, несмотря на усердные уговоры со стороны ведомства, ратифицировать перемирие с поляками. Постепенно всё же складывается впечатление, что некоторые из народных уполномоченных – поджигатели, любят побряцать саблей.

Виктор Науманн стал директором отдела информации в МИДе с титулом посланника. Клерикал, тесно связанный с Габсбургами (император Карл), Черниным и баварским королевским домом; человек, о котором никто не мог сказать, был ли он агентом австрийского или баварского двора. Эрцбергер или Ранцау вверили тем самым общественное мнение Германии в весьма странные руки, во всяком случае не в социал-демократические! К этому добавляется Бергер (консерватор, начальник отдела информации в прусском государственном министерстве). Эберт, правда, тоже католик и, по словам Бергера, сильно подвержен влиянию католической церкви; Ранцау недаром племянник графини Брокдорф. Так за социал-демократическим и демократическим фасадом ткутся тайные нити к прежним клерикальным и консервативным силам, которые, возможно, окажутся прочнее, чем меняющиеся явления на авансцене. Толки о контрреволюции, которые ведут «независимые» и спартакисты, правда без настоящего знания связей, не были бы так неверны, если бы когда-либо произошла подлинная революция.

Берлин. 7 февраля 1919. Пятница

У меня был Виланд Херцфельде. Он сказал, что стал большевиком только теперь, потому что понял: большевизм всё же должен прийти, и чем больше его задерживают, тем более насильственным и опустошительным он будет. Повсюду в его кругах молодые люди переходят к большевизму. Мы обсудили клерикальные контратаки (Эрцбергер, Виктор Науманн). Я набросал Х. свое понимание мировой обстановки: три больших идеи и силовых комплекса, которые действительно интернационально делят между собой мир и борются друг с другом: клерикализм, капитализм и большевизм; капитализм – включая его порождения, милитаризм и империализм. Три символических человека времени – папа, Вильсон и Ленин, каждый с чудовищной, элементарно обоснованной силой и массой народов за собой. Величие всемирно-исторического зрелища, простота его линий, трагедия неизбежности развертывающейся из него судьбы почти беспримерны. Снаружи этому целому угрожает, как туча, Азия. Германию сейчас окольными путями ловят для клерикализма, тогда как большевизм силой тянет ее к себе изнутри и извне, а капитализм через посредничество Вильсона предлагает ей местечко Золушки за столом капитала. Так разгорелась борьба за душу Германии; за душу Германии, народную силу и плацдарм, поскольку каждый чувствует, что здесь, в этой мировой катастрофе, должно свершиться решение. Возможно, Германия, объединившись с Азией, могла бы выйти из трагедии. Но как? Где практические возможности? Или выход на свободу лежит через постепенное и демократическое проникновение социализма? Оставит ли ей судьба и чудовищная трагедия, в которую она вовлечена, время для этого? (Бернский конгресс[327].)

Позже с Херцфельде у Георга Гросса, который для первого номера журнала рисует карикатуру против неоклерикализма в Германии. Купил у него еще не законченную картину, восхитившую меня богатством красок; это вторая, которую я у него покупаю. Она напоминает цветовые фантазии Одилона Редона, которого Гросс, как он сказал, знает лишь по репродукциям. К этой светосиле цвета он пришел через акварели: многолетняя работа. Нечто подобное ему уже прежде грезилось, но он не умел.

В ответ Толстому, Шикеле и некоторым «независимым»: можно ли вообще считать «насилие или ненасилие» основным вопросом? Не просто ли это случайность в более серьезных и глубоких вопросах? Можно ли свести к этой альтернативе все прочие проблемы? Стоит ли индивидуальная жизнь, индивид (о ценности которого в конечном счете идет речь в этом вопросе) так в центре? Не противоречит ли такая оценка индивида культуре, равно как, несомненно, и природе? Тот, кто жертвует собой или готов жертвовать, разве не может он отодвинуть в сторону вопрос, оправданно ли насилие? Дух, в конце концов, тоже есть насилие и может убивать. Отвергают ли духовные люди смертоносные действия духа? Полная автономия человека существует лишь в полной анархии. Всякое другое состояние – это более или менее широкое подчинение, которое никогда не бывает вполне добровольным или, по крайней мере, исторически ни на одной стадии не было добровольным. Всякое воспитание есть насилие, равно как и всякое государство. Воспитание, общество, государство существуют лишь для того, чтобы сублимировать более грубые формы насилия в более утонченные. Но это лишь различие формы и степени, не принципиально. Объект воспитания и т. д. не в меньшей степени подвергается насилию, выталкивается из колеи, лишается естественности (это ведь и есть подлинная цель культуры), чем посредством менее сублимированных средств насилия. Также нельзя сказать, что он при всех обстоятельствах испытывает меньше боли. Но отвратительное зрелище физического насилия, кровь, искаженные гримасы, вопли боли, смерть избавляют зрителя от этого. Общество не менее жестоко, но для чувствительных нервов зрителей более сносно, чем война. Вот подлинное различие. И кроме того, возврат к физическому насилию – это регрессия, которая нарушает гармонию насилия через культуру и государство; также в таком смысле пронзительное, безобразное зрелище. Объективно сублимация насилия может быть экономией сил.