Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

победителем безоглядной Александры Михайловны оказались не социальные условия и предрассудки, а сама природа, в которой женщина и мужчина не тождественны друг другу. Оказалось, что и в стране военного коммунизма женщины хотят быть матерями и женами, зависимыми, подвластными хранительницами очага, рабынями кухни, домашней прислугой для своих мужей и детей. Не все, конечно, но многие. Поэтому бесплодными были усилия Коллонтай и ее единомышленниц по созданию домов-коммун с общими столовыми, фабриками-кухнями, фабриками-прачечными и детскими садами. Обитательницы этих райских кущ при первой возможности предпочитали заводить в своей комнате примус и корыто, варить, парить и стирать, словом, обзаводиться хозяйством маленьким и неудобным, но своим. Их мужья по-прежнему склонны были уважать только себя и свое дело, пренебрегать интересами и потребностями жен, иногда выпивать лишнее, да к тому же еще и гулять на стороне. На этой почве возникали склоки и дрязги, драмы и трагедии, как будто и не было никакой революции.

Мирная жизнь возвращалась, волоча за собой мешок обывательских привычек. Кем оказался Шурочкин великолепный Павлуша, когда отбушевали вольные ветры смуты и ему пришлось, сложив крылья, опуститься на мирный насест? Обыкновенным советским выскочкой-начальником, крикуном, бабником и пьяницей, да к тому же и неудачником: выше начальника захолустного военного округа ему подняться так и не дали. Последние пятнадцать лет его жизни, вплоть до ареста в феврале 1938-го, – скучны и ничем не примечательны…

А она?

Письмо к Андреевой писалось уже в Норвегии, куда Коллонтай была назначена полпредом по ее собственной просьбе. Это не удивительно. Революционная лава в России угасала, образуя причудливые извивы НЭПа. Что такое НЭП? Тройственный союз бюрократизирующегося партаппарата, обывательского стремления к покою и коммунистической идеологии, которая все более каменеет в оторванной от жизни догме. Коллонтай не могла не понимать, что наступающее время – не ее время. Попросилась на дипломатическую работу: Страна Советов как раз в это время стала налаживать отношения с внешним миром. Ее просьбу охотно уважили – сплавили с глаз долой поперечного человека.

Засим следует уже другая жизнь, другая история. Коллонтай – первая в мире женщина-посол, что весьма почетно. Но все жизненные цели, все труды и все горение предшествующих тридцати лет остались где-то в стороне, в некоем странном полуреализованном состоянии. Как предавшие и отрекшиеся друзья.

Работали – и вовсю – два запущенных ею механизма: строилась система охраны материнства и детства; яростно уничтожалась Церковь, и пули, родственницы той, прожужжавшей 19 января в заснеженной лавре, убивали священников тысячами, десятками тысяч. Хорошо знакомые Александре Михайловне ангелы и демоны действовали в стране, в которой она не жила, в которой ее имя постепенно забывали.

Интересно, вспоминал ли о своей необыкновенной Шуре враг народа Павел Дыбенко в тюремной камере в перерывах между допросами и избиениями? И когда подписывал признания в том, что он бывший агент охранки, немецкий и американский шпион? И когда шел по выкошенной июльской траве, по полигону «Коммунарка» к широкой и глубокой общей могильной яме? Что он вспомнил и о чем успел подумать, когда ощутил за своим затылком сверлящее дыхание револьверной пули?

На известие о расстреле своего революционного суженого госпожа посол СССР в Швеции Александра Михайловна Коллонтай ответила полным и безоговорочным молчанием.

Круг восьмой

Женообразие смерти

Духовный труженик, влача свою веригу,

Я встретил юношу, читающего книгу.

Он тихо поднял взор – и вопросил меня,

О чем, бродя один, так горько плачу я.

И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный:

Я осужден на смерть и позван в суд загробный —

И вот о чем крушусь: к суду я не готов,

И смерть меня страшит». —

«Коль жребий твой таков, —

Он возразил, – и ты так жалок в самом деле,

Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?»

А. С. Пушкин

I. «Товарищ, вы мужчина или женщина?»

У войны, говорят, не женское лицо. Однако же слово «война» в русском языке женского рода. Бывает – в ее устрашающем лике проступают женские черты, и от этого становится по-нездешнему жутко.

Анархистский вердикт «Дух разрушающий есть дух созидающий» отражается в зеркале революции – и в опрокинутом свете читаем: «Женская природа рождающая есть бездна уничтожающая».

Вот они, представительницы прекрасного пола во главе революционных масс… Правда, на слова «прекрасный пол» они бы обиделись, что опасно для обидчика: револьвер из кобуры или росчерк на расстрельном мандате – и отправляйся, контра, «в штаб Духонина». Эти «Свободы на баррикадах» – куда решительнее, смелее и радикальнее самых отчаянных революционеров-мужчин. Видим мы их под красным знаменем большевизма и под черным знаменем анархии – но черное идет им больше. Их носили на руках буйные революционные матросы. Нередко их орудием становился террор. Александра Коллонтай, Мария Спиридонова, Лариса Рейснер – имена знаменитые. А сколько их, не менее ярких, забыто! Уникальна посмертная судьба Марии Никифоровой: о ней немного известно, а между тем ее имя сделалось нарицательным. «Маруся» – на языке того времени – предводительница никому не подвластного самостийного революционного воинства. Просто Маруся – и все.

Ее биография тонет в тумане бесчисленных легенд; ее образ сконструирован из угловатых парадоксов. Даже в описании ее внешности свидетели, сходясь до тождества, расходятся до противоположности. Приведем несколько портретных зарисовок. Первые четыре очевидца наблюдали нашу Марусю примерно в одно и то же время, в 1918 году; последняя – Екатерина Никитина – девятью годами раньше.

Некто Чуднов М. Н., бывший анархист: «Женщина лет тридцати двух или тридцати пяти, среднего роста, с испитым, преждевременно состарившимся лицом, в котором было что-то от скопца или гермафродита, волосы острижены в кружок. На ней ловко сидел казачий бешмет с газырями. Набекрень надета белая папаха»[211].

Владимир Александрович Амфитеатров-Кадашев, сын писателя Александра Амфитеатрова, журналист, белогвардеец, эмигрант: «Девка красивая, безусловно, лихая, она, одетая в полумужской костюм, в короткой юбке, в высоких сапогах, с револьвером за поясом, скакала на лошадях, возбуждая восторг в разных проходимцах, составлявших ее шайку»[212].

Красный комиссар Киселев: «Ей около тридцати, худенькая, с изможденным лицом, производит впечатление старой, засидевшейся курсистки»[213].

Маргарита Сабашникова, художница, известная персона «серебряного века», одна из жен Максимилиана Волошина: «У нее был очень усталый голос и бесконечно печальные глаза, какие я видела у многих чекистов»[214].

Екатерина Никитина, член Боевой организации эсеров-максималистов, тюремная сокамерница Маруси: «Худое и серое лицо, бегающие карие глаза, коричневые волосы, остриженные в скобку, невысокая коренастая фигура, размашистые судорожные движения, срывающийся неровный голос – такого „политического“ типа мы еще не видали!»[215]

Чем глубже в прошлом воспоминания – тем больше поэтических искр. Наиболее