Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

II. Свобода с нечеловеческим лицом

Это очень соблазнительно: признать легендарную атаманшу Маруську переодетым мужчиной или, еще экзотичнее, – гермафродитом. Подобного рода слухи носились вокруг ее имени. Говорили даже, что в эмиграции, в Париже, ей сделали операцию по смене пола…

Будем реалистами: трудно себе представить, чтобы при аресте и в ходе судебного разбирательства пол фигуранта не был установлен или явные анатомические отклонения не отмечены. Что до операций такого рода, то в начале прошлого века они если и были возможны, то стоили слишком дорого для рядовой эмигрантки. Все, что мы знаем о Марусе времен Гражданской войны, не оставляет сомнения в ее, так сказать, женской природе. И восторженное преклонение со стороны революционно-уголовного сброда (или народа, как кому угодно), воевавшего в ее отряде, и роман с польским анархистом Витольдом Бжостеком, который, по словам другого анархиста, Андрея Андреева, «эту женщину, любя нежно, иногда носил на руках по комнате»[226]. И даже отмеченная большинством свидетелей взбалмошность и истеричность ее характера. Екатерина Никитина, полагаем, фантазировала или заблуждалась. Чего только не вспомнишь после нескольких лет тюрьмы и подполья! Да и сама Маруся, похоже, была любительницей мистификаций.

И вообще, она была…

Но о том, кем она была на самом деле, – чуть позже.

После побега Маруся оказалась за границей, во Франции. И снова сведения о ее жизни противоречивы и скудны. По одним сведениям, она – активная участница анархистского террора, осуждена французским судом, отбыла каторгу, освободилась только в 1917 году (Амфитеатров-Кадашев). Другие информаторы твердо уверены, что в это самое время она училась скульптуре в мастерской Огюста Родена, не порывая, правда, с революционными кругами (так написано в изданной анархистами в красной Москве в 1919 году брошюре «Жизнь и творчество русской молодежи»). Есть даже мнение, что в 1914 году она под видом мужчины, как новая Надежда Дурова, записалась во французский Иностранный легион, получила офицерский чин, воевала на германском фронте… Клубок легенд, противоречащих одна другой. Несомненно одно: в эмиграции наша героиня познакомилась со многими будущими активными деятелями русской революции и Гражданской войны, преимущественно из ультрарадикального лагеря. Среди них – Аполлон Карелин, Овсеенко (Антонов), Лев Черный, Витольд Бжостек.

Из свидетельских показаний Антонова-Овсеенко по делу Марии Никифоровой, 1 июля 1919 года: «В Париже вела она рабочий образ жизни. На революционную работу на юге потянулась самостоятельно; кажется, в качестве сестры милосердия была в отряде матросов»[227].

Насчет сестры милосердия. Кажется, опять легенда: нигде более не встретим мы упоминаний о ее причастности к делу помощи больным и раненым. Но ее появление на родине после февраля 1917-го – факт бесспорный. Теперь она уже активная и сознательная анархистка. Рядом с ней еще один персонаж: пока малоизвестный, но тоже активный левый эсер-анархист Нестор Махно. В период между февралем и октябрем следы их деятельности видны на просторах от Александровска до Мариуполя. На станции Орехов разоружены несколько рот Преображенского полка; молва приписывает Марусе собственноручные расстрелы офицеров. На станции Пологи она с группой товарищей совершает «экспроприацию» миллионщика Бадовского: деньги нужны на снаряжение анархического войска. За это последнее деяние по прибытии в Александровск Маруся арестована, но отпущена на свободу страха ради анархистского. Из тюрьмы ее вроде бы на руках вынесли революционные рабочие; и Нестор Иванович Махно, председатель Гуляйпольского совета, якобы при этом присутствовал.

Ходят слухи о ее поездках в Петроград и Кронштадт; мол, она – деятельная участница июльской анархо-коммунистической попытки переворота, в одном строю с Блейхманом, Коллонтай, Раскольниковым, Рошалем и другими звездами ультрареволюции. В октябрьских событиях в Питере она тоже вроде бы участвует… Последнее сомнительно: поезда по кривым колеям распадающейся империи ходили совсем уже плохо, а в ноябре товарищ Мария Никифорова точно на Украине: документами засвидетельствовано ее участие в первом установлении здесь советской власти. К концу рокового семнадцатого года она, как какой-нибудь Кортес или Валленштейн, стоит во главе целого войска, повинующегося лишь ей и именуемого в духе времени: «Первый вольно-боевой отряд по борьбе с контрреволюцией».

Из дневника бывшего генерала и будущего военрука Северо-Кавказского военного округа Андрея Евгеньевича Снесарева. 5 мая 1918 года, Москва.

«Генерального Штаба [офицер] Зыков ехал с Румынского фронта, и поезд остановлен Марусей Никифоровой (обычная девка в папахе, но красивая), окруженной матросами, анархистами-коммунистами. У офицеров стали искать оружие, у трех нашли и тут же расстреляли. Он случайно передал револьвер денщику, но все же спасся благодаря просьбе священника и 3-х лишних голосов в его пользу»[228].

Странный образ – эта Маруся. Более всего удивительно в ней соединение привлекательных и отталкивающих черт. Как уже было отмечено: «красивая девка» и «гермафродит с лицом скопца». Террористка, которую нежно любящий муж носит на руках. Сестра милосердия. Художница, хладнокровно расстреливающая безусых подпоручиков. Художницей-то она действительно была (или себя таковой считала): в единственной дошедшей до нас собственноручно написанной ею анкете (начало 1919 года) указана именно эта профессия.

Тут во всем – что-то потустороннее, какое-то оборотничество. Встретил путник девушку, а она грянулась оземь и обернулась чудищем. Такова парадоксальная эстетика эпохи. То же самое сочетание гения и злодейства, вещей несовместимых, – во всей русской революции, в Гражданской войне. Николай Бердяев справедливо заметил, что русская революция вдохновлялась идеями библейского мессианства и преображения мира на основе всеобщей любви, – и ввергла одну шестую часть человечества в дьяволову бездну взаимного истребления. При этом сохранила поэтическую привлекательность. И спустя полвека Булат Окуджава, сын боевого выученика революции, уничтоженного ею, вдохновенно пел: «Я все равно паду на ней, на той единственной Гражданской…» Искренность этих слов вне всяких сомнений.

Наступил год восемнадцатый, для Маруси Никифоровой и ей подобных – год звездный. Для всех остальных – год великий и страшный. Маруся во главе анархистского войска примерно в полторы тысячи штыков и сабель. Никакой власти вокруг нет. Империя распалась, в Петрограде жалкие большевики пытаются удержаться на поверхности бушующего солдатско-матросского моря. Еще ничтожнее, еще безвластнее – национал-соглашательская украинская Центральная Рада. Преображение старого мира в Великую Коммунию идет стихийно под лозунгом «Грабь награбленное!» Первые славные деяния «Вольно-боевого отряда» товарища Никифоровой – захват Александровска (ныне Запорожье) и Елизаветграда (Кировоград) и утверждение там анархо-коммунистического строя.

III. «Ответь, Александровск, и Харьков, ответь!»

Анархисты были уверены (их учили тому хорошие учителя – Бакунин, Ткачев, Кропоткин, Горький): в преступлении виновен не преступник, а общественный строй. Грабеж, сопровождаемый убийством, – не преступление, а форма стихийного социального протеста. В свои ряды охотно принимали уголовников: вступив на путь сознательной борьбы, любой «отморозок» становился в их глазах героическим бойцом анархо-коммунии. Мы не располагаем достоверными описаниями именно марусиного отряда, деятельность