Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

она уже мчится в эшелоне в Царицын, вокруг которого идут бои. И здесь она воюет со всеми – и с красными, и с белыми. Из пушек, установленных на платформах эшелона, ее бойцы бьют по центру города, над которым развевается красное знамя…

Впрочем, здесь и далее восстановить истинную картину деятельности нашей героини становится вовсе невозможно по причине весьма любопытной: повсюду появляются лже-Маруси. Ее образ, сложившийся за несколько месяцев революционной бури, мгновенно раскололся на множество подобий. В атаку пошли марусины клоны. Они одновременно творят бесчинства, грабят, расстреливают, пьянствуют и устраивают оргии в Киеве и Царицыне, Ростове-на-Дону и Воронеже, Симферополе и Харькове…

Из показаний Антонова-Овсеенко по делу Марии Никифоровой, 1919 год, о событиях весны-лета 1918-го: «Шли слухи, что [Маруся] „реквизировала“ широко наряды в Харькове, и мне приносили из магазинов счета на реквизированные „Марией Никифоровой“ вещи, но выяснилось, что эти реквизиции произведены были не ею, а лицом, себя именовавшим ее фамилией»[236].

Из воспоминаний Зинаиды Гавриловны Павлуцкой, жены Григория (Серго) Орджоникидзе: «…В сопровождении пьяных грабителей разъезжала верхом по городу [Ростову] в белой черкеске и лохматой папахе»[237].

Из газет. «Известия», 25 июня 1918 года: «В центре Киева задержана неизвестная женщина в офицерском платье, у которой обнаружены документы на имя офицера Сергея Рафальского. В задержанной опознана известная анархистка Никифорова („Маруська“)»[238].

Из дневника Амфитеатрова-Кадашева: «…После взятия Туапсе бежала в горы, – и след ее пропал».

Приходит и исчезает. Является то мужчиной, то женщиной. Вокруг нее страх, погибель и сладкий восторг.

Теперь-то, наконец, скажем, кто она на самом деле.

Это же ясно.

Она – сама Смерть.

Все противоречия в рассказах о ней самой и о ее действиях находят теперь объяснение. Сопоставьте все – и увидите, что она – сама Смерть. «Преждевременно состарившееся лицо»… «округлостью форм не обладала»… «усталый голос и бесконечно печальные глаза»…Так Смерть описывают в поэмах и сказках.

Это – Маруся-миф. Это – надетый на нее образ, как «платье из темно-синей тафты», которое «по своей жесткости создавало какие-то прямые линии» и делало ее похожей на Жанну д’Арк…

А подлинная Маруся…

Она остается такой же неведомой и непонятной, как всякий подлинный человек. Молодая женщина, девушка, девочка с карими глазами. Такая же, как все, только несчастная очень…

Тем временем 20 июня 1918 года в Саратове настоящая Мария Никифорова, состоящая, так сказать, в своем собственном теле, была арестована советскими властями и отправлена в Москву, в ту самую Бутырку, которую покинула девять лет назад.

IV. Севастополь, осень 1919 года

И, как ни странно, на этом – все. Или почти все. 21 сентября ее выпустили под поручительство Карелина и Овсеенко. Она поступила на службу в Пролеткульт – художницей. В декабре участвовала в работе I Всероссийского съезда анархо-коммунистов, где докладывала об организации под ее руководством детского садика в Гуляйпольском районе. В январе состоялся суд ревтрибунала по ее делу. Ее признали виновной «в дискредитации Советской власти» и «в неподчинении некоторым Советам на местах в сфере военных действий». Обвинения в убийствах и грабежах отвергнуты. Приговорили «к лишению права занимать ответственные посты в течение шести месяцев».

Маруся уехала из Москвы к Нестору Махно. Опять про нее ходят слухи: «совершает нечеловеческие жестокости», «ею собственноручно застрелено 34 офицера». По официальным же данным занимается организацией школ и госпиталей в тылу махновской армии (в то время воевавшей на стороне красных). Поди пойми, что тут правда.

Летом 1919 года Махно порвал с большевиками. Мария Никифорова с мужем Витольдом Бжостеком оказались в Крыму, откуда белогвардейский бог войны генерал Слащов[239] только что выбил красные отряды Дыбенко. Зачем и почему анархистская пара появилась в тылу белых – сказать трудно. Говорили о грандиозных планах анархо-коммунистического террора, направленного и против белых, и против красных. О намерении осуществить убийство Деникина. (Другие группы анархистов в то же время должны были уничтожить Колчака, Ленина, Троцкого. Реализованной частью этого плана стал взрыв в здании Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года.) А может, и не было у Маруси и Витольда никаких планов, а просто не успели или не захотели бежать с красными. Так или иначе, оба они были опознаны в Севастополе бывшим бойцом марусиного отряда, выданы контрразведке, арестованы и приговорены деникинским судом к смертной казни. Оба то ли расстреляны, то ли повешены то ли в сентябре, то ли в октябре 1919 года.

Из воспоминания Гандлевской:

«…Они были арестованы через несколько дней в магазине в момент покупки галстука. …

В день суда и приговора я дежурила в толпе у суда. Не помню, как называется площадь, но слева стоял какой-то храм, и около него толпился народ, то ли по выходе из церкви, то ли ожидая решения суда, у подъезда стоял грузовик. Вот из здания суда вышли М[аруся] Н[икифорова] и Бж[остек]. У обоих руки были сзади в наручниках. Окружает их человек 20 конвойных белоофицеров. Когда один из офицеров хотел помочь Марусе подняться на грузовик, она отстранила его прочь, и, поддерживая плечами друг друга, Маруся и Бжостек взобрались на машину, где было человек 20–25 охраны исключительно офицеров. Их окружили, и машина немедленно тронулась.

Маруся кричала всю дорогу: „Да здравствует анархия, да здравствует свобода! Долой тиранов, долой белогвардейцев! Мы приговорены к смертной казни!“ И еще… чего я уже не могла разобрать».

В дополнение к мемуарной прозе – небольшое стихотворное послесловие. На мотив, освоенный революционными матросами.

ПРО АНАРХИСТКУ МАРУСЮ

Маруся-маузер, Маруся-плеть.

По табуретке, солдатик, вдарь.

Вот Севастополь. Куда теперь?

На шее петля. Морская даль.

На Александровск, на Таганрог

гуляла пьяная матросня.

Глоток свинца офицеру в рот —

простая песенка у меня.

– Эх, яблочко, куды катисся? —

орал прокуренный эшелон.

Винтовка в правой, в левой «катенька»[240],

даль краснозвездная над челом.

– Ты баба грубая, не щука с тросточкой,

валяй, указывай, кого в распыл!

На штык Ульянова, жида-Троцкого,

хоть всю Вселенную растопи!

Маруся-камень, Маруся-волк.

Сбледнул полковник, ладони – хруст.

Ты девять пуль вогнала в него.

Братва стащила башкой под куст.

Выл Александровск, чумел Джанкой,

из рук выпрыгивал пулемет.

По теплым трупам в ландо с дружком.

Страх портупея перечеркнет.

На табуреточке, ручки за спину,

на шее – петелька, в глазах – простор.

Цыгарку крутит солдатик заспанный,

над бухтой вестник грозит перстом.

Куда катишься, черный висельник,

светило дневное? за Днестр?

Эмигрируешь? А я выстрелю,

я достану тебя с небес!

Маруся-душечка, куда теперь?

В Ревком небесный на разговор?

Он девять грамм пожалел тебе.

Перекладина над головой.

…Это скоро кончится. Снег