Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

– Так кто же против? – отвечают им.

Появляется Бичерахов. Снимает шляпу, вытирает платочком пот со лба и водружает шляпу обратно.

Он снова требует полной автономии. Он настаивает на выводе красноармейских войск с казачьей территории. К этим требованиям присовокупляется ещё одно, совсем уж наглое: руководству Терской республики следует уйти в отставку.

26 июля делегация возвращается и обо всём рассказывает съезду.

Тут же взрывается Серго:

– Бичерахов – провокатор, подлец и негодяй! Не должно с ним больше быть никаких переговоров!

Однако добрая часть съезда по-прежнему настроена на диалог. Переговоры во имя достижения мира должны продолжаться, убеждено большинство, но не с Бичераховым, а с трудовыми казаками.

– Но мы же все равно упремся в Бичерахова! – пытается возражать Орджоникидзе.

– Нет! – продолжает упорствовать большинство. – Переговоры!

Дискуссии разгораются. Составляются воззвания к терским казакам, направляются новые переговорщики. Бичерахов снова «вредничает» и явно для чего-то тянет время. Вскоре становится известно – для чего: брат его Лазарь вторгся в Дагестан, и теперь может оказать ему реальную поддержку.

27 июля «казачья фракция» переходит в наступление на съезде.

Есаул Звягин (Зинаида Орджоникидзе описывает его как длиннобородого пожилого казака) встаёт со своего места и заявляет, что вчера чрезвычайный комиссар, посланец Москвы, повел себя крайне непристойно и обозвал всех терских казаков мерзавцами, негодяями и черносотенцами.

«Поэтому казачье-крестьянская фракция, – заключает Звягин, – непристойную брань… считает оскорблением трудового народа и от лица этого народа требует от гражданина Орджоникидзе принести извинения перед съездом…»

Стенограмма заседаний сохранила как нападки Звягина, так и ответ чрезвычайного комиссара:

«Орджоникидзе. Я согласен, что съезду было нанесено оскорбление, но оно было нанесено не мной. Кроме того, я не оскорблял казачье-крестьянский съезд, а оскорбил Бичерахова, который третирует нас на каждом шагу. Удивляюсь, как гражданин Звягин выступает здесь с подобными вещами.

Голос со стороны казаков. Не Звягин, а фракция.

Орджоникидзе. Пусть будет так, что господин Звягин выступал от фракции. Вы успокоитесь, если я с трибуны публично извинюсь?.. У меня всегда хватит мужества подтвердить, что я сказал… И если трудовое казачество скажет, чтобы я извинился, если они поняли мои слова как оскорбление себе, я извинюсь. Если вы требуете, чтобы я извинился перед вашей фракцией, то я её не оскорблял. Но перед Бичераховыми, Валаевыми[48] и другими, Орджоникидзе, если даже будет болтаться на веревке, извиняться не будет».

Продолжаются дебаты. Продолжаются встречи с людьми Бичерахова. Последний в своей наглости неутомим. Он почти не допускает компромисса, он чувствует свою силу, он верит в поддержку Деникина, братца, горских князей и оболваненной им массы казачества. Терский Совнарком – в отставку! Если раньше это произносилось им аккуратно, то сейчас он скандирует эти слова без экивоков. За вами, Терским Совнаркомом, нет народной поддержки! За нами она! Восстание казаков – прямое тому подтверждение.

Последние слова особенно обидны для нового председателя Терского Совнаркома – Пашковского. Ведь и впрямь восстал народ, и кровь льется ручьями. В определённый момент Пашковский отчаивается и делает уступку мятежникам, отправляя себя и других комиссаров в отставку. Это происходит в ночь с 29 на 30 июля.

Крики на том заседании, казалось, могли заглушить шум Терека.

Асланбек Шерипов утверждал, что подобная отставка в такое сложное время недопустима.

Орджоникидзе поддержал его и призвал съезд к немедленному вооружённому подавлению бичераховского мятежа.

Его слова были встречены бурными аплодисментами, но толку от них было немного. Войны Бичерахову не объявили.

Съезд лишь только намекнул на то, что она может возобновиться и продолжил отчаянно лавировать. В очередной резолюции, к примеру, делегаты постановили «прекратить сепаратное перемирие» и пригласить к диалогу представителей трудового казачества. Бичерахов! Не смей препятствовать их появлению здесь! – таким был один из главных призывов резолюции. Также там имелся и другой грозный пункт: «…съезд обращается с призывом ко всем трудовым народам о мобилизации всех сил для борьбы с контрреволюцией».

Вместе с тем отставку Терского совнаркома съезд принял. Но обозначил условие: в состав нового правительства войдет «ядро новых работников», а старое прекратит свою работу после выборов.

Резолюцию вручили Фальчикову и отправили его в Моздок.

Новое утро и новый день. Солнце ярко сияет над Столовой горой, скачут «зайчики» по хрустали люстр и паркету, вваливается бесцеремонно в высокие окна густая жара, еле удерживаемая кронами тополей, и, будто не чувствуя её, продолжают бушевать участники, доказывают свою правоту, забывая об отдыхе, лишь делают короткие перерывы ради намаза делегатов-мусульман.

Глава 9. Разворот Автономова

Фальчиков возвращается вечером 31 июля, проходит в зал заседаний и достает из папочки ответ бичераховцев.

Ответ полон «манипулятивных штучек». Съезд народов Терека Моздок признаёт, относится с почтением и доверяет ему. Про желанную автономию впрямую не говорится ни слова. Происходящие боевые действия Моздок считает войной братоубийственной, которую следует прекратить. Но прекращена она будет только в случае полной неприкосновенности станиц и сёл. Уточняются также те комиссары Терской советской республики, которых ни в старом, ни в новом правительстве быть не должно: Бутырин и Фигантер[49]. Ну, и разумеется, Пашковский. Уйти они должны прямо сейчас.

«При выполнении этих условий, – сказано в заключении, – будут приняты все меры для скорейшей явки депутатов станиц и сёл на съезд».

Снова гудят «сомневающиеся». Порою по репликам их в стенограмме кажется: появись на этом съезде сам Бичерахов и произнеси парочку демагогических речей о казачьих социалистических свободах, «сомневающиеся», одарили бы его овациями и передали ему власть.

Но не Бичерахов появился на съезде.

В этот же день, 1 августа 1918 года, делегаты наблюдают шагающего к трибуне Автономова, которого, после случая с повреждением бронепоезда, могли записать и в покойники. Можно уверенно утверждать: Фальчикова и компанию окатило волной благой надежды.

Про то, какие разговоры Автономов вёл на встречах с казаками, им было известно. И по логике, что-то вроде этого должно было прозвучать и здесь. О критике перегибов местных Советов. О грубом поведении красноармейских отрядов. О том, как любят казаков большевики в Москве. Так что Фальчикову и его друзьям оставалось только расслабиться и получать удовольствие (попкорна в тех краях в те времена не употребляли).

«Товарищи делегаты, – произносит Автономов, – с этой кафедры я слышал много речей, освещающих казачье движение, но я не слышал здесь освещения вопроса широко…»

Такое начало вряд-ди вызвало у бичераховской компании отторжение.

Глубоко копает! Почему бы и нет? Путь проговорит подробнее произвол властей, земельный вопрос и прочие причины недовольства терцев-казачков…

«…Я не слышал здесь о том, что этот вопрос ставился в связи с общероссийскими событиями, я слышал только, что