Союз, заключенный в Аду - Миранда Эдвардс

Боже, какая я дура. Он убьет моего отца из-за меня.

Я злюсь, но смерти ему не желаю. Он же мой папа. Тот самый папа, который покупал мне сладости втайне от мамы, разрешал нам с Ромой бегать по лужайке и стрелять друг в друга из водных пистолетов. Он не был лучшим отцом. Он всегда был холодным и отстраненным, но я люблю его.

Эйден отрывает маму от отца, поднимает ее и усаживает на диван. Затем то же самое проделывает с папой. Он кидает моих родителей, как мешки с мусором, и достает из ящика несколько пар наручников, чтобы обездвижить их. Кровь продолжает хлестать из ран отца. Скорее всего, Эйден раздробил ему колени. Папа пытается оттолкнуть Эйдена, но тот грубо пихает его и ударяет в живот. После он кладет руки на колени отца и нажимает на кровоточащие раны. Папа взывает от боли.

– Сиди спокойно, – рычит Эйден, – или мы сразу перейдем к пуле в лоб.

Он отходит от дивана и направляется ко мне.

Слышу всхлип, раздающийся будто издалека, но это я начала реветь. Горячие соленые слезы стекают по щекам и застилают глаза. Моргаю, чтобы смахнуть слезы, и чувствую прикосновение к своему плечу.

– Знаю, пока ты не понимаешь, зачем я это делаю, – Эйден протирает мое лицо и опускается на колени возле меня. Он вдруг становится походим на того Эйдена, который был для меня всем миром, крепкой опорой и стеной. Я едва не обманываюсь этим. – Скоро все будет ясно, обещаю.

Эйден поднимается на ноги и начинает расхаживать хищной походкой по комнате.

Я все еще не знаю, где мы и как связаться с Гидеоном. Он уже ищет меня, и мне остается лишь ждать. Он всегда найдет меня. Маленькое семечко надежды пускает корни и росточек в сердце. Гидеон скоро будет здесь. Буду тянуть время, чтобы дать ему шанс спасти и моих родителей. Гидеон – моя сила, и ради него я не рассыплюсь. Справлюсь со своим страхом и отчаянием. Я не беспомощная.

Эйден вытаскивает пистолет из-под пояса и подходит к Владимиру. Грубо толкнув пахана ногой, он бьет его по щекам, чтобы разбудить. И у Эйдена получается. Владимир открывает глаза и морщится от боли. Он не похож на страшного и бессмертного монстра славянской мифологии, называемого Кощеем. Передо мной тощий старик, находящийся на пороге смерти. Глаза потеряли последнюю искорку жизни после кончины Юли.

Лицемер! Она умерла из-за него, и не ему по ней тосковать.

Взгляд Владимира затуманен, но потихоньку начинает проясняться. Он замечает меня, родителей и, разумеется, Эйдена. Раскрыв сухие губы, он спрашивает:

– Что… здесь… происходит? Кто он?

Эйден качает головой и усмехается. Конечно, Владимир его не знает. Не понимаю, зачем вообще пахан здесь? И почему Эйден предал союз с родителями? Какие бы цели он не преследовал, хорошим это не кончится.

– Мы играем, Кощей, – насмешливо объясняет Эйден. – Ели солжешь мне, то тут же получишь пулю в лоб. Правила ясны?

Владимир выглядит слишком спокойным. Почему-то мне кажется, что ему плевать, чем закончится «игра». Но все же он кивает.

– Ты сам выбрал Сергея для своей дочери Юли, – начинает Эйден. – Ты знал его годами, видел, как он обращается с проститутками в борделях, и был прекрасно осведомлен, скольких из них он убил. Так вот, мой вопрос: отдавая замуж свою дочь за этого скота, ты знал, что тебе придется ее хоронить?

Ни один мускул на лице Владимира не дергается. Не в его привычках выдавать свои эмоции. Я же жду его ответ, затаив дыхание. Мне нужна правда прямо сейчас.

– Я знал, что если Юля родит, она будет в безопасности, – уклончиво говорит Владимир. – Ее долгом было пополнить наше братство, родить мне внуков. Она не была исключением.

С губ срывается рычание. Я больше не та смиренная девочка, которую из меня лепили годами. Я не гребаный инкубатор для пушечного мяса. Когда у меня появятся дети, они не станут подчиняться старикам, мнящим из себя императоров. Они будут свободны, как и их мать.

Эйдену тоже не нравится ответ Владимир, и он выполняет правило своей игры. Звучит выстрел, а следом мозги Владимира разлетаются по стене. Я даже не успеваю отреагировать. А когда его тело обмякает, меня едва не вырывает. Мертвенно-стеклянные глаза Владимира уставляются на меня.

Никаких вторых шансов Эйден не собирается давать. Ему не дали в свое время, и другие не получат.

– Думаю, теперь ни у кого не осталось сомнений в том, что я настроен серьезно, – обращается Эйден к моим родителям. – Теперь твоя очередь, Игорь.

Наверное, самое время начать молиться, но я не могу вспомнить ни единой молитвы.

Гидеон

– Это последний дом, записанный на Волковых, – сообщает Доминик, будто я не знаю сам.

Все мои люди разбрелись по городу и округе Чикаго, чтобы проверить всю недвижимость Авроры и ее родителей. Все дома и квартиры оказались пусты. Чувство безнадеги все сильнее подступает к горлу, и сдерживать его становится с каждой секундой труднее.

Хватаю стул и кидаю его через всю комнату в окно. Осколки падают на пол, но легче не становится. Мне нужно покалечить не стул, а долбанного Эйдена. Опираюсь руками о стол и пытаюсь заставить мозг работать. Найти Аврору в одном из домов Волковых было бы слишком легко, а Владимир вряд ли участвует во всем этом добровольно, если вообще Эйден причастен к его исчезновению.

– Мы смотрим не с той стороны, – мой умный брат догадывается до чего-то первым, и мне хочется ударить теперь и его. Я сам должен был понять, где она, а не уповать на помощь Дома. – Если за планом стоял Эйден, то мы должны узнать, куда бы он поехал. Он бы выбрал место, в котором чувствует себя в безопасности. Только вот где это?

Поднимаю глаза на Доминика, и в голову приходит новая мысль.

– Мы не знаем его, – говорю я, – но есть кое-кто, кто знал о нем многое, если не все.

Глаза Доминика расширяются. Он понял, куда я собираюсь отправиться. Разворачиваюсь прежде, чем он начнет читать мне лекцию о поспешных решениях и глупости.

– Мы едем в логово врагов, – объявляю я своим людям, оставшимся с нами. – Надерем этим сраным пэдди задницы.

***

Дом передо мной вполне похож на человеческий. Двухэтажный особняк в викторианском стиле с высоким забором, сквозь который нельзя ничего увидеть. Но вот даже на расстоянии ощущаю смерд, тянущийся от его стен. Возможно, потому, что я знаю,