Союз, заключенный в Аду - Миранда Эдвардс

Эйден кидает пистолет и кивает. Порывшись в кармане, он достает связку ключей и подходит ко мне. Его взгляд проясняется. Я почти хочу улыбнуться ему и обнять.

– Эйден, ты должен меня послушать, – уповая на проблеск адекватности, говорю я. – Гидеон никогда не делал мне больно. Я любила тебя, но сейчас только он в моем сердце.

Эйден отстегивает наручники, обдумывая мои слова. Не хочу делать ему больно, но больше я не могу ему подыгрывать. Потираю затекшее запястье и оглядываю небольшие ссадины, образовавшиеся от трения о металл.

– А как же синяки на твоей шее? Ты видела, как он убивал тех людей? Как расколол череп женщине голыми руками? – тихо спрашивает он и смахивает несколько упавших на мои щеки слезинок. – Он такой же.

Качаю головой, хотя внутри все противится от мысли, что Гидеон способен на… подобное.

– Гидеон травмирован, как мы с тобой, – объясняю я. – Это была случайность. Он делает все, чтобы защитить меня, клянусь. Я не одурманена сладкими речами. Гидеон…

Меня прерывают. Дверь срывается с петель и с грохотом падает на пол. Готовая бежать в объятия Гидеона, делаю шаг и тут же замираю. В дом наигранно вальяжной походкой заходит Коннал с дюжиной вооруженных мужчин. Он оглядывает всех присутствующих. Когда видит мертвого Владимира, на его губах появляется ухмылка. Но она не сравнится с широкой улыбкой при виде меня и Эйдена.

– Какое знакомое зрелище, – обманчиво мягко произносит Коннал. – Мой дорогой племянник и шлюха. Не ожидал, что ты выберешься из того дерьма, куда мы тебя отправили, Эйден.

В горле застревает крик. Паника и неподдельный страх кричат, чтобы я уносила ноги. Как же я не догадалась раньше, что все кончится этим? В один день исчезли пахан и казначей Братвы. Ирландцы, возможно, и последние твари, но они не глупцы. Эйден навлек на всех нас беду. Возможно, Владимиру повезло умереть от пули в голову.

Это было милосерднее, чем то, что читалось во взгляде Коннала.

Глава 37

Аврора

Коннал пришел в сумерках, как настоящий демон.

Эйден закрывает меня спиной, словно это спасет от оружия руках ирландцев, уже хищно поглядывающих на нас. Я смутно помню их. Когда я жила с Ораном, они были низшим звеном. Им доверяли рэкет, охрану какой-нибудь мелочи, не больше. А теперь они в личном эскорте босса? Похоже, дела у Коннала не очень.

– Как живется без руки, племянник? – Коннал наклоняет голову, делая вид, что ему интересен протез Эйдена. – Честно, я не хотел ее рубить, но Оран был довольно вспыльчивым и хотел наказать тебя за то, что ты прикоснулся к его шлюхе.

– Она была его женой, поганый ты ублюдок! – рявкает Эйден, вдавливая меня в стену.

Глаза Коннала вспыхивают от удовольствия. Я видела такое раньше, и от воспоминаний все внутренности сжимаются. Коннал ненормальный. Он садист, питающийся страхом и гневом окружающих. Ему не столько нравится причинять боль, сколько упиваться ею. Конналу нужно наблюдать за страданиями других, как обычным людям нужно пить, есть и дышать. Он попросту умрет без кровавых зрелищ. Всплеск Эйдена лишь подначивает Коннала, но Эйден слишком ослеплен своей ненавистью, чтобы мыслить трезво.

Коннал отходит в сторону и равнодушно разглядывает труп Владимира и моих родителей.

– Интересно, – бормочет он. – Что же вы тут все задумали?

Коннал подходит к Владимиру и толкает его охладевшее тело.

– Хотя неважно, – он встряхивает головой, от чего рыжие кудри падают на уши. Коннал мог бы показаться милым парнем, если бы не чудовище, прячущееся во взгляде. Коннал рассматривает раны на коленях отца, которые практически перестали кровоточить. – Что бы не натворил мой племянник, он оказал мне услугу.

Отец дергается на диване, но из-за пулевых ранений и наручников он не может встать. Ему приходится смотреть на Коннала снизу вверх. Ненависть, полыхающая в глазах отца, настоящая и яркая. Вся комната буквально пропитана ею, и Коннал питается ею, как самым вкусным яством.

– Только посмей ее тронуть, и я убью тебя! – рычит отец.

Коннал, запрокинув голову назад, заливается смехом. Его люди подражают ему и сипло смеются. Чертовы тараканы.

Гидеон, где же ты? Пожалуйста, ты очень нужен мне.

Мне нужно почувствовать тепло его тела рядом с моим, вкусить его аромат, обнять и никогда не отпускать. Я не призналась ему. Боже, я должна была сказать, как сильно люблю его и хочу стать настоящим членом его семьи. Хочу познакомиться с его племянниками и завести собственных детей. Мне нужна маленькая копия Гидеона. Не сейчас, через несколько лет и тщательной работы с психологами.

– Старик, тебе бы подумать о собственной шкуре для начала, – смеясь, замечает один из ирландцев. Судя по акценту, он недавно в Штатах. – О твоей шлюхе-дочери мы позаботимся, не переживай.

Все люди так сосредоточены на отце, что не видят, как Эйден наклоняется к моему уху и шепчет:

– Я отвлеку их, а ты побежишь, поняла? Беги в лес. Если этот павлин догадался, где мы, то и Гидеон скоро поймет.

Едва заметно киваю. Это не план, а самоубийство. Но лучшего у нас нет. У меня будет только одна попытка. Но прежде чем я рискну своей жизнью, сжимаю ладонь Эйдена, прекрасно осознавая, что это может быть нашим прощанием. На этот раз самым последним. Сколько бы он не натворил, я не буду ненавидеть его, как и родителей. Перевожу взгляд на них, рассматриваю черты их лиц, вспоминая, что они не всегда плакали. У нас были и счастливые моменты.

Эйден дает мне достаточно времени.

– Сейчас! – кидает он и бросается на толпу.

А я бегу так быстро, как только могу. И даже быстрее. Представляю, что Гидеон встретит меня в лесу. Мне нужно лишь немного помочь ему. Я достигаю порога, когда за спиной слышатся выстрелы. Хочу обернуться, все мое естество требует от меня этого, но я упорно продолжаю бежать. Преодолеваю лестницу и бегу к лесу, как и говорил Эйден. Все идет так, как должно, но…

Моя удача покидает меня. Вместо нее приходит обжигающая боль в области правой голени.

Вскрикнув, подворачиваю ногу и падаю на куст. Ветки раздирают платье и кожу, и боль пронзает все тело. Горячая кровь стекает вниз по ноге, ссадины горят, и я закрываю глаза из-за того, как мир вокруг начинает кружиться. Слезы и крики так и просятся наружу, но я зажимаю рот рукой, держа их в узде. Наощупь отползаю от злосчастного куста и пытаюсь