Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

поддался своему охотничьему инстинкту и принялся преследовать кошек. Однако подобные случаи все же были исключением. Но уже в XX веке исключение стало правилом. Более того, со стороны кажется, будто кошачьи утратили в представлении людей свои «естественные» функции – истреблять мышей и забавляться в часы досуга, а вместо этого их наделили качествами и ответственностью, так сказать, неестественными для животных. В зависимости от обстоятельств кошка становится судьей, наставником, другом, а также, как это происходит с Сёдзо, объектом одержимости. В любом случае, это животное взаимодействует с людьми, становясь с ними будто бы на один уровень в том, что касается ума и чувствительности. А порой котов возносят и на уровень выше человеческого.

Однако за три десятилетия до Лили родоначальником сообщества «новых кошачьих» стал главный герой романа «Я – кот» (Wagahai wa neko de aru), романа, с которого Сосэки Нацумэ начал свою долгую карьеру, сделавшись, в конце концов, одним из самых любимых и почитаемых авторов на протяжении всего века вплоть до наших дней. У столь известного кота просто обязан быть столь же известный дом. Такой, что был бы отражением его кошачьей сущности, его определяющей характеристикой. Речь о том, что туристические путеводители по Токио называют нэко но иэ, «дом кота». Такое название верно вдвойне, ведь оно указывает как на место, где сам писатель жил в начале XX века и создал свой роман, так и на вероятное место действия произведения: ничто, впрочем, не подтверждает этого, но и не опровергает, а потому так приятно представлять, будто именно здесь знаменитый кот проводил свои дни, наблюдая за жизнью, размышляя о людях.

Поиск этого дома стал для нас истинной радостью. Мы блуждали по улочкам района Мукока, но, как это обычно бывает в Токио, сами горожане зовут его другими, более домашними, что ли, ностальгическими и поэтичными именами – Сэндаги или Комагомэ. И эти созвучия словно бы возвращают к старому Токио, к тому городу, что еще несколько лет назад благодаря гравюрам укиё-э в основном отождествляли с древней Эдо. Сегодня же его хронологические границы размыты и сдвинулись вплоть до последних лет эры Сёва, завершившейся в 1989 году.

К старому Токио, без сомнения, принадлежал и «дом кота». В общем, мы не удивились, когда, понапрасну побродив по широким и крохотным улицам Сэндаги, обнаружили, что того дома больше не существует. На его месте – гранитный кот, скорее белый, чем серый, взобравшийся на стену того же неопределенного цвета. И вид у этого кота, стоит сказать, потерянный. Он особо и не заметен, даже более того – наполовину скрыт другой стеной, куда более массивной и сверкающей на солнце, словно она вся из мрамора. Кажется, будто эта стена служит границей между подзабытыми историями прошлого и новым временем, олицетворяемым Кицуокай – роскошным филиалом престижного Нихон Игаку Дайгаку (Японского медицинского университета). Престижного – потому что здесь работали выдающиеся ученые, среди которых, пожалуй, самым известным был Ногути Хидэё, младший современник Сосэки, гордость японской медицинской науки, сраженный желтой лихорадкой, которую он же и стремился победить. Примерно двадцать лет назад его портрет появился на месте изображения писателя на тысячных банкнотах. Собственно, это случилось тогда же, когда университет Хидэё занял место дома Сосэки. Странное совпадение, но вполне объяснимое. Огромная слава писателя и его четвероногого творения не смогла остановить время и железную руку рынка недвижимости. Однако стоит отметить, что дом Сосэки все-таки не был разрушен – его перевезли в другое место, за сотни километров, в город Инуяму, а точнее, в музей Мэйдзи-муру – важнейший среди японских музеев под открытым небом, где собраны традиционные жилища.

В том уголке Сэндаги, возможно, вопреки аргументам сторонников panta rei, все равно остаются надгробия и мемориальные доски. Исторически в Японии материальная сторона вещей не столь важна, и чрезмерно заботиться о ней, как считается, нет нужды, а вот память о тех вещах и событиях всегда нужно сохранять живой. Напоминаний о Сосэки и его произведениях в Токио немало: бюсты, стелы, надписи, пояснительные таблички – повсюду они в городе, в том числе и в храме Когэндзи, том самом, где в специальном павильоне находится Комагомэ Оганнон – большая позолоченная деревянная статуя одиннадцатиликой Каннон, упомянутая в двух романах Сосэки – «Сансиро» и «Сердце» (Kokoro). Так что в целом понятно, почему городские власти не стали сохранять здесь дом, в котором писатель прожил всего три года, с 1903‑го по 1906‑й. Важнее сохранить память о том времени: Сосэки тогда работал преподавателем в Императорском университете Токио, и его путь от дома до работы занимал считаные минуты. Но все же, чтобы воздать должное знаменитому японскому коту, идти нужно именно туда. И именно с чувством любви к памяти. Тогда вместо разочарования возникнет нечто похожее на сопереживание. Дома, где жил кот, больше нет. Но сам-то кот – вот он, здесь. И мы можем быть уверены: будучи страстным любителем домашнего уюта, кот Сосэки никогда бы не пожелал вновь стать бездомным бродягой. Поэтому он и остался там. И в доказательство своей верности этому месту он даже сделался «единым в двух образах». У входа в Кицуокай мы увидели другого кота, по облику и материалу в точности похожего на того, что на стене, – чтобы ни у кого не осталось сомнений: это одно и то же животное. Просто в разные моменты своей кошачьей жизни. И вот он чинно сидит, распушив длинный хвост. Кстати, хвост этот не просто так: он указывает на породу, завезенную из Европы. В период Мэйдзи вестернизации подверглись не только производственные технологии, медицина, одежда, искусство, но даже и коты. Такой поборник современности, как профессор Кусами – главный герой романа Сосэки – ни за что бы не пустил в дом кота, не соответствующего новым веяниям времени. А вот местные – коренастые и короткохвостые – вскоре стали настоящей редкостью и диковинкой.

У кота, к которому мы пришли, нет имени. Об этом нам сообщают уже в самом начале книги, которое вскоре стало одним из самых знаменитых во всей японской литературе.

Я – кот. Имени у меня пока что нет

Всего лишь констатация факта, но и она уже позволяет кое-что понять о личности кота-рассказчика. Похоже, он полон внутренних противоречий и явно страдает от завышенной самооценки, словно перенял эту черту у людей, которых видит каждый день. Местоимение «я» в самом начале – не то, что обычно используют для обозначения первого лица. Оно торжественное, громогласное, с оттенком высокомерия, ибо наш пушистый протагонист склонен переоценивать себя и с пренебрежением судить об окружающих, а именно – о гостях профессора Кусами, об этих бесконечных интеллектуалах и бездельниках, вечно готовых затеять самый причудливый диалог.

Профессор Кусами так и не нашел времени подумать об имени для нового друга – всецело был поглощен попытками понять, как же существовать человеку в мире, наводненном западной культурой. Что уж там, вся Япония в начале двадцатого века пыталась это понять. Но в том, что кот остался без имени, виновата и его собственная шерсть неопределенного окраса – «смесь палевого и светло-серого, как у персидских кошек, с сияющими черными пятнами». А ведь его сородичам в те времена чаще всего давали имя с оглядкой на окрас. Вот и Сосэки упоминает местных животных: огромного черного кота, известного всем как Вороное крыло, Белоснежку – кошечку из дома напротив, к которой наш пушистый герой относился с неизменным почтением, и Трехцветку, чья хозяйка – жена адвоката.

А есть еще и голубой кот, но это уже другая история. Хотя, почему бы и не провести параллели между этими двумя героями. С одной стороны – безымянный кот, ленивый, апатичный, который, несмотря на все свои недостатки, сыграл большую роль в прокладывании пути для японского романа XX века. С другой – «Голубой кот» (Aoneko) Сакутаро Хагивары, который в 1923 году, менее чем через двадцать лет после публикации