Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

превращается, а просто танцует, стоя на задних лапах в таком замысловатом головном уборе, как того требует таинственный ритуал. Однако же взгляд его по-прежнему зловещ, и даже в безобидном, казалось бы, танце, он остается опасным ёкаем.

О да, умение танцевать и петь тоже может оказаться приметой оборотня, о чем свидетельствует одна известная сказка. Версия из провинции Иватэ, под названием «Нэко но ута» («Песня кота»), рассказывает о двух пожилых супругах и их кошке, которую отличают две как минимум тревожные черты: ей уже целых двадцать пять лет и она трехцветная. Однажды вечером, когда старушка осталась одна, кошка решила продемонстрировать ей свои таланты певицы и танцовщицы. Но прежде чем начать выступление в странном головном уборе, кошка предупредила хозяйку о том, что та ни за что и никому не должна рассказывать об увиденном. «А иначе я убью тебя», – сказало животное. Однако женщина все поведала мужу, полагая, что никто ее не слышит.

Но вдруг с потолочной балки раздалось громкое: «мяу!» Это кошка смотрела на них горящими глазами.

– Мне страшно! – произнесла старушка, прячась под стеганым одеялом.

В тот же миг на нее обрушилась разъяренная кошка, вонзилась ей в горло и убила. <…> Старые коты с трехцветной шерстью опасны. Говорят, если позволить им танцевать, они превращаются в чудовищ.

К счастью для кошек, вернее, для их репутации, у бакэнэко есть своего рода противоположность – манэкинэко, кот-талисман, приносящий удачу. Его можно увидеть запечатленным в бесконечных фарфоровых или керамических статуэтках и сувенирах, хотя, стоит признать, этому хвостатому так и не удалось пока полностью восстановить баланс светлых и темных кошачьих сил. Страхи, без сомнения, проникают в сознание людей куда глубже и остаются в нем дольше, нежели надежды. К этому объективному недостатку, связанному с психологией, прибавляется еще один, имеющий отношение к всевластному потреблению. Дело в том, что хоть манэкинэко и укоренен в фольклоре, и даже, в некотором смысле относится к религиозному пространству, образ его будто бы понизился до статуса сувенирного предмета. И пусть предмет этот присутствует в каждом уголке страны, но, по сути, он являет собой сущую безделицу в сравнении с древним архетипом, воплощающим зло. Более того, именно это повсеместное распространение образа манэкинэко во многом играет против него самого. Оно не только обесценивает встречу с котом, приносящим счастье, но и уничтожает его символическое значение.

Ил. 16. Манэкинэко в Готокудзи

Все это, однако, не означает, что у манэкинэко нет благородного и древнего происхождения, ничуть не менее славного, чем у его зловещих собратьев. Легенда о нем, широко известная в Японии, восходит к середине XVII века. В этом повествовании кот представлен существом, способным на верность и на благодарность своему хозяину – беднейшему монаху, присматривающему за полуразрушенным храмом. Кот, в котором, судя по его проницательности, было что-то и от ёкая, сумел добыть для хозяина статус настоятеля храма. Он воспользовался визитом в их края – на западную окраину Эдо – одного из могущественнейших феодалов той эпохи, Наотака Ии. Во время охоты Наотаку застала гроза, и он укрылся под деревом рядом с маленьким храмом бедного монаха. А у входа в храм, спрятавшись от дождя, сидел тот самый кот. Помахивая передней лапкой, он словно бы приглашал гостя подойти поближе. Почему богатый и влиятельный феодал сам не сообразил, что укрыться пусть даже под ветхой храмовой крышей во всех отношениях лучше, чем под деревом, так и осталось загадкой. Впрочем, возможно, так даже лучше. Едва Ии Наотака направился к подзывавшему его коту, как в дерево ударила молния, испепелив его дотла.

Так кот-благодетель вошел в историю. Крохотный храм, благодаря дарам Наотаки Ии, был отремонтирован, украшен, расширен и, разумеется, посвящен кошкам. Он также стал самым почитаемым местом для семьи Ии, о чем свидетельствует множество захоронений членов клана на его территории. Сегодня храм называется Готокудзи (Храм Великого Милосердия), и узнать его нетрудно: у его входа – будто бы целое море из манэкинэко. Они в основном одинаковы: одна фигурка чуть больше, другая чуть меньше, с единственным заметным отличием – у каких-то поднята правая лапа, у иных – левая. Белые, тщательно отполированные, с красным ошейником, на котором висит золотистый колокольчик, символизирующий монету, они безучастно смотрят прямо перед собой, и, кажется, ничто в мире их не волнует.

Дом, которого нет

Умоляю, побудь с ней ласковой хотя бы еще неделю. Не знаю, в курсе ли ты, но кошки способны таить обиду очень долго. И вообще они бывают мстительными.

Это слова Сёдзо, обращенные к его супруге Фукуко, которая требует, чтобы он избавился от кошечки Лили. Но беда в том, что Сёдзо к ней болезненно привязан. Мысль о том, что Лили может быть бакэнэко, даже не приходит ему в голову. Она просто милая и очаровательная кошка, как и множество других. А все ее так называемые особенности – порождения самих людей, создавших тот причудливый менаж (à trois или à quatre, в зависимости от точки зрения), что описан Дзюнъитиро Танидзаки в повести «Кошка, Сёдзо и две женщины» (Shōzō to futari no onna). Повесть была опубликована в 1936 году и справедливо названа своего рода дивертисментом, который можно оценить и как вариацию на тему одержимости.

С другой стороны, не стоит забывать, что этот текст – порождение XX века. Все же позитивизм того периода – незыблемая основа бытия, прививка против суеверий. Мысль о том, что кошку нельзя обижать, ибо та злопамятна и мстительна, – это, вероятно, в большей степени привет культурному наследию, чем открытый вызов Бергсону и всему научному духу, импортированному с Запада. Бакэнэко обитает в надмирном пространстве, куда человек может отправиться, почувствовав в том нужду или обретя возможность таких путешествий. Сёдзо, например, воскрешает миф о мстительной кошке, чтобы удержать Лили рядом с собой хотя бы еще на одну неделю. Если уж на то пошло, от бакэнэко у Лили безусловно есть некая чувственность, и притом без малейшей нужды в метаморфозах. Это в помутившемся сознании Сёдзо она преображается и приобретает «элегантную внешность, сравнимую с обликом красивой и утонченной женщины». Ее блестящая шерсть, «гибкие и покатые» плечи, «короткая изящная мордочка в форме ракушки, заостренная книзу», трепет ее маленьких ноздрей – все это обретает для главного героя оттенок неотразимой притягательности. Ее «большие золотисто-желтого цвета глаза» загадочно и волнующе горят в темноте шкафа, и Сёдзо смотрит на нее, на то, как она свернулась клубочком, и не может налюбоваться.

Понемногу кошачьи глаза приобрели женственный

                          и чувственный свет,

они были полны тщеславия, очарования и томной меланхолии.

Сёдзо, очевидно, видит то, чего нет, а Танидзаки забавляется, настойчиво разрабатывая темы, связанные с извращенной эротикой. Лили же в этой истории выходит словно бы сухой из воды, никакой вины на ней нет и быть не может. Более того, избавленная от устаревших фольклорных представлений, она кажется достойной представительницей «новой кошки» – куда, кстати, более реальной, чем тщетно провозглашаемый на протяжении столетия «новый человек». И вот эта «новая кошка» или «новый кот» бесшумно входят в японские дома и быстро становятся их неотъемлемой частью, устанавливая с хозяином отношения, во главе которых – полное понимание и исключительная привязанность. Не то чтобы в прошлые века подобная ситуация была чем-то совсем уж невиданным: в истории, как и в литературе, благодаря Сэй-Сёнагон, придворной даме XI века, автору «Записок у изголовья», сохранился эпизод с кошкой, которую император Итидзё возвел в ранг Мёбу-но Отодо, нечто вроде «старшей фрейлины внутреннего дворца», поставив ее куда выше дворцовой собаки. Несчастный пес в итоге был «изгнан» за то, что