Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

законы маркетинга потребовали, чтобы почитание традиций уступило место настоятельной потребности в обновлении. Впрочем, изменения в итоге оказались незначительными. Сохранилось то самое детское, простое изображение, которое, как говорят, было навеяно рисунком семилетней дочери одного из сотрудников компании. Этот безыскусный, но полный нежности логотип изображает котов так, как их видят дети, – то есть как настоящих друзей. Именно таким другом для своих клиентов и хотела сделаться транспортная служба, которая гордо носит название «Куронэко» – «Черный Кот».

Ассоциация службы доставки на дом с черными котами повлияла даже на одного из величайших авторов анимационного кино, Хаяо Миядзаки, основателя студии «Гибли». Вдохновившись детской книгой Эйко Кадоно, в одном из своих самых знаменитых аниме-фильмов «Ведьмина служба доставки» (Majo no takkyūbin), он вывел на экран персонажа Дзидзи. Это черный кот. Да-да, именно кот, а не кошка, хотя в японской озвучке его голосом говорит актриса Рэй Сакума. Дзидзи помогает своей юной хозяйке Кики организовать агентство по доставке вещей на дом. Агентство это особенное, ведь Кики, будучи ученицей ведьмы, передвигается на метле. Отсылки к «Куронэко Ямато» очевидны не только потому, что рядом с главной героиней, ловко балансируя на ручке метлы, постоянно находится черный кот, но еще и потому, что само слово таккюбин (экспресс-доставка) из названия, как утверждает «Ямато унсо», является неологизмом, который придумала именно она. И перенос этого слова в популярное аниме – истинное подтверждение успеха компании.

В те годы, когда бренд «Черного кота» набирал силу, в Японии обретал популярность еще один метафорический черный кот – на этот раз воплощенный в песне. И, похоже, такое совпадение не случайно. Песня называлась «Танго черного кота» (Kuroneko no tango). В основе этой композиции – незатейливая детская мелодия, родившаяся в Италии под названием «Мечтал я о черном коте» (Volevo un gatto nero), и представленная на фестивале Zecchino d’oro. Однако, перекочевав в Японию, к концу 1960‑х годов она превратилась в настоящий хит. Песню исполнял шестилетний мальчик Осаму Минагава. Тот самый случай, когда можно сказать, что человек проснулся знаменитым. Пластинок с «Танго черного кота» было продано три миллиона, и Минагава стал самым юным певцом, достигшим такого рекорда не только в Японии, но и во всем мире – словом, подлинная национальная знаменитость.

Текст песни по сравнению с оригинальной итальянской версией был изменен не только ритмически, но и по содержанию: в нем появились двусмысленные фразы, которые можно истолковать и как любовное разочарование. Все же в японской традиции кошка нередко превращается в изменчивую и даже жестокую красавицу. Так что за личиной черного кота и в самом деле может скрываться роковая барышня, разбивающая сердца. Впрочем, искать подобные аллюзии в детской песенке было бы, наверное, преувеличением, а вот где кот-оборотень и в самом деле появляется, так это в мрачном, достойном пера Эдгара По, рассказе 1989 года «Дом черного кота» (Kuroneko no ie). Автор его – Юмико Курахаси, одна из крупнейших современных японских писательниц, нонконформистка и бунтарка. Этот рассказ, явно напоминающий нам об американском писателе, можно отнести к жанру хоррор-литературы: его героиня, Кэйко, вместе с мужем смотрит фильм, снятый ее бывшим однокурсником. В определенный момент в фильме на стене дома, очевидно, принадлежащего самому режиссеру, появляется силуэт кота.

Казалось, кот умирал в муках, замурованный в стене. Это сразу же напомнило Кэйко «Черного кота» По.

В следующей сцене фильма кот выходит из стены и, сохраняя кошачьи черты, обретает облик и рост женщины. И вот женщина-кот вступает в сексуальную связь с мужчиной. Его, кстати, всегда показывают исключительно со спины, возможно, потому что он и есть хозяин дома, то есть режиссер. В рассказе много эротики, но развязка возвращает нас к По и его готической атмосфере, поскольку у Кэйко возникнет подозрение, что удивительные метаморфозы кота – вовсе не результат монтажа, а иллюстрация того, что в действительности происходит в этом заколдованном доме. Узнав, что режиссер бесследно исчез, Кэйко и ее муж отправились к нему домой. Впрочем, они не застали никого, кроме кошки и четырех котят, которые, завидев их, скрылись внутри дома.

Непохоже было, что дом давно пустовал. И – хотя, вероятно, это лишь игра воображения – в воздухе будто витал слабый, неприятный запах крови. Может, это был запах чего-то, что съели кошки? Супруг Кэйко проник в дом через окно и, убедившись, что внутри никого нет, вернулся. Они прошли по саду к калитке, и, когда в последний раз обернулись, им почудилось, что они услышали откуда-то из дома женский голос: «Как я испугалась! Они так внезапно вошли!»

– Ты что-то слышала?

– Нет, вроде бы нет, – ответила Кэйко.

Тень за масляной лампой

В этом рассказе автор ненавязчиво «подмигивает» американской литературе, однако в нем также явно прослеживаются отсылки к бакэнэко – сколь популярному, столь и страшному члену обширного семейства чудовищных и зловредных существ, известных под общим названием ёкай. По сути своей, бакэнэко – это кот с демонической сущностью, присущей, впрочем, всем котам на свете, бесшумно появляющимся, когда их и не ждешь, с горящими в темноте глазами, с лаской, что сменяется внезапной агрессией. Однако в Японии мифологический кот обладает еще и даром превращений, принимая то облик женщины неотразимой красоты, то старухи, то любого другого человека, причем чаще всего – после того, как убьет и сожрет свою жертву. Во многом этот кот отличается от кицунэ, также способной к перевоплощениям: он злопамятен, свиреп, и верность его зачастую оборачивается местью. Бакэнэко не пристало превращаться в искренне влюбленную женщину, подобно лисе Кузунохе.

Многие столетия в японской народной культуре обитает образ кота: притаившись за бумажным фонарем, искажающим его черты до неузнаваемости, он лижет масло, поддерживающее огонек, пока, наконец, не превращается в зловещую тень. Этот образ, сотканный из страхов и тайн, словно бы вторгается в рациональное пространство повседневности. Ведь если «человек есть то, что он ест», как провозгласил левый гегельянец Людвиг Фейербах, то ведь и кот является тем, что он ест. И если какой-нибудь мурзик пускается вдруг на поиски того самого масла – а это постоянный мотив в японском коллективном бессознательном, – есть все основания заподозрить в нем бакэнэко. Но несмотря на то что тяга к фонарному маслу – непременный элемент, помогающий вычислить ёкая, нужно также помнить, что истинный бакэнэко всегда необычайно крупных размеров, и к тому же он не бывает котенком или молодым котом. Только старый огромный кот, любящий фонарное масло, может быть ёкаем. На практике же это выглядело так: своего кота, каким бы ласковым, мирным и милым он ни казался, надлежало умертвить, как только ему исполнится девять-десять лет. Другой жестокий, но часто применяемый совет состоял в том, чтобы отрубить ему хвост. Так предотвращали ситуацию, описанную в одной распространенной легенде: некий кот слишком близко подобрался к очагу, так что у него загорелся хвост, и принялся носиться по улицам, вызывая страшные пожары. В любом случае, бесхвостый кот никогда уже не станет бакэнэко, ведь у того, по традиции, непременно должен быть длинный пушистый хвост, а иной раз и вовсе – раздвоенный! Именно эта деталь является отличительным признаком нэкоматы – еще одного кота, превратившегося в ёкая. Согласно преданию, он скрывается в горах и лесах, проникает в деревни, чтобы вершить злодеяния и убивать, а затем возвращается в свою загадочную обитель.

Легенды о нэкомата были широко распространены начиная со Средневековья. Это, к примеру, подтверждает и монах Кэнко-Хоси в своем сборнике коротких рассказов, афоризмов, размышлений и суждений «Записки от скуки» (Tsurezuregusa). Страх же перед бакэнэко, хоть и уходящий корнями в столь же далекое прошлое, настоящий бум пережил только в эпоху Токугава. И что