Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

– Такое чудесное, особое среди людей создание, – сказал У хозяину, – я бы хотел, чтоб было у меня, пусть даже одно, – и то как трудно! А вы собрали тут у себя целый прекрасный букет. Не можете ли вы, как говорится, дать мне «настоящую душеубийцу»?[254]

Бай засмеялся.

– Послушайте, – сказал он, – ведь у вас и так в голове сидит красотка! Разве может эта девица угодить такому взыскательному вкусу?

– Теперь только я познал, – отвечал У, – как неширок был мой кругозор!

Тогда Бай созвал всех дев и дал ему самому выбирать. У сходил с ума и не мог остановиться сам ни на одной. Бай решил, что он, схватив за руку лиловую деву, очевидно, почувствовал влечение именно к ней, тут же велел ей постлать ему постель и услужить. Она постлала, и любовь средь подушек и одеял свилась у них всепоглощающим, бесконечным клубом…

У потребовал, чтобы она что-нибудь ему подарила. Тогда она сняла золотое запястье и отдала ему.

Вдруг вошел мальчик и сказал:

– Пути бессмертных и смертных различны. Вам нужно сейчас же уйти!

Девушка быстро поднялась и убежала. У спросил, где хозяин.

– Он рано утром ушел во дворец «ждать часов»[255] и, уходя, велел мне проводить гостя.

У с грустным чувством пошел за мальчиком, который повел его по прежнему пути. Только что они подошли к Небесным Воротам, как У оглянулся, а мальчик уже, оказывается, ушел, и неизвестно когда. Тигр с рычанием быстро вскочил… У в страхе помчался прочь. Глядь – бездна! А ноги уже бегут: упал…

В сильном испуге У проснулся. Смотрит: утреннее солнце уже краснеет. Только что начал встряхивать и оправлять платье, как на постель упал, скользнув по складкам, какой-то предмет. Глядь – браслет! Душа его все более и более исполнялась недоумения перед чудесными явлениями, и с этих пор его прежние мечты остыли, как зола; ему хотелось теперь только отыскать себе второго Чи-суна[256] и идти с ним блуждать. Однако мысль о продолжении рода его все еще мучила.

Прошло десять месяцев. Однажды он днем спал и только что разоспался, как во сне увидел лиловую фею, явившуюся к нему откуда-то со стороны с ребенком на груди.

– Это ваша кость и ваша кровь, – сказала она. – На небесах трудно эту вещь держать, и я с полным почтением вручаю ее вам.

С этими словами она положила младенца на постель, подтянула одежду студента и накрыла. Потом заторопилась уходить, но У насильно заставил ее дать ему удовольствие.

– Первый раз это случилось, – говорила ему теперь фея, – в виде, так сказать, брачной чаши; теперь еще раз – в знак вечной разлуки. Муж и жена на сотню лет этим исчерпаны. Впрочем, если у вас будет желание, мы еще, пожалуй, свидимся!

Студент проснулся. Смотрит – ребенок лежит на тюфяке. Запеленал его и сообщил своей матери. Та обрадовалась, наняла ему кормилицу… Дали младенцу имя Мэн-сянь – Фея во сне.

Теперь студент послал к сановнику Гэ сообщить, что он собирается уйти в горы на пустынножительство и предоставляет ему искать для своей дочери другую подходящую пару. Тот не соглашался, но студент стоял на своем и отказывался. Гэ сказал об этом дочери. Та дала такой ответ:

– И далекие и близкие – все уже об этом знают, и я уже обещала отдать себя господину У. Теперь изменить это – значит, как говорится, создать два неба[257].

Старик довел об этом до сведения студента.

– У меня, – отвечал тот, – не только пропало всякое стремление к почестям и славе, но вместе с этим исчезли чувства, влекущие к любви и милованиям. И если я не ухожу сейчас же в горы, то не почему-либо другому, как потому, что жива еще моя старуха-мать.

Старик Гэ опять стал говорить по этому поводу с дочерью.

– Господин У беден, – отвечала она, – но я охотно буду есть его горох и бобы. Господин У уходит – я буду служить его матери. Я твердо решила ни за кого другого замуж не выходить.

Посланный для переговоров ходил туда и сюда раза три-четыре, но к окончательному результату так и не пришли. Тогда, дав гадателю выбрать счастливый день, приготовили лошадей и экипажи, наряды и подарки и водворили девушку в качестве наложницы в дом студента. Студент был очень растроган ее доблестным поведением и сосредоточил на ней и любовь, и уважение. Она же начала служить свекрови с чисто дочерним благоговением, всячески стараясь угодить ей и сделать по ее вкусу. И, работая на нее, она оставляла за собой любую женщину из бедного дома.

Через два года старуха умерла. Молодая женщина заложила свое приданое и приготовила все, что нужно для погребального обряда.

– Вот какая ты у меня милая! – сказал ей после этого студент. – Чего же мне теперь горевать? Меня заботит только, как бы мне, достигшему лично дао, «тащить, как говорится, за собой весь дом, взлетающий в воздух»[258]. Я собираюсь уйти далеко и все здесь передаю в твои руки.

Женщина выслушала его совершенно спокойно, отнюдь не стараясь его удерживать, и студент ушел. И вот она стала управляться с делами студента и учить его осиротевшего сына, проявляя во всем этом образцовый порядок и систему.

А Мэн-сянь тем временем рос, был умным и способным из ряда вон. Четырнадцати лет он уже получил на экзаменах вторую кандидатскую степень по праву гениального, исключительного мальчика, а пятнадцати лет уже входил в состав академии ученых. Однако всякий раз, как, повышаясь в чинах, он получал для своей матери почетные титулы[259], он, не зная ее фамилии, ограничивался тем, что писал ей фамилию Гэ.

В день, когда с наступлением холодных рос и инея поминают усопших, Мэн-сянь спросил, где находится отец. Мачеха сообщила ему все, и он хотел сейчас же бросить службу и отправиться на поиски, но она сказала ему:

– Твой отец ушел от нас и из мира вот уже более десяти лет тому назад. Я думаю, что он уже отошел в бессмертие. Где ты будешь его искать?

Впоследствии Мэн-сянь по высочайшему повелению поехал приносить жертву Южной горе[260] и как-то на дороге подвергся нападению разбойников. В общей панике и смятении вдруг появляется какой-то даос с мечом в руке и врезается в толпу. Все разбойники тут сейчас же полегли, как трава, и нападение было отбито. Мэн-сянь, восхваляя