Лисьи чары. Монахи-волшебники - Пу Сунлин

вздохнула жена, – какие еще тут разговоры? Дело, однако, в том, что с тех пор, как мой отец обрил голову в своей чжао-ти[269], моя дочерняя привязанность к нему совершенно иссякла. Однако нечего делать, пойдем вдвоем умолять его. Боюсь, знаешь, придется вытерпеть от него немалые унижения!

И вот однажды ночью она не легла спать, а стала из сукна и ваты делать толстые наколенники, которые вложила себе и мужу в нижние части одежд, а затем наняла носилки, в которых они двинулись к южным горам.

Прошли по горам верст пять, а то и больше. Чем глубже уходили в горы, тем изломаннее был путь, опасный до последней степени, так что нельзя уже стало долее сидеть в носилках… Слезли… Однако молодой женщине на каждом полушаге пришлось испытывать серьезные затруднения, и студент тащил ее за руку и поддерживал. Выбиваясь из последних сил, спотыкаясь и карабкаясь, наконец добрались до верха и сейчас же увидели ворота горного храма. Сели отдохнуть. Женщина запыхалась, была вся в поту, который с нее так и струился, а за ним стекали вниз ее румяна и белила. Муж посмотрел на нее – и не мог перенести ее вида.

– Ради себя, несчастного, – говорил он, – я заставил тебя, милая, подвергаться таким огорчениям и неприятностям!

– Боюсь, – отвечала она с грустью в голосе, – что это еще не все.

Отдохнув немного, супруги вошли в ланьжо[270], сделали молитвенное склонение перед статуей Будды и стали продвигаться дальше. Кружа по переходам, вошли они наконец в келью монахов, где увидели старого хэшана, сидевшего поджав ноги и как бы с уснувшими глазами. Мальчик держал в руках метелку от мух и служил ему. На пространстве квадратной сажени[271] все было в келье выметено, вычищено – так и сияло чистотой. Однако перед лавкой, на которой сидел хэшан, были сплошь насыпаны мелкие камешки, словно кучи небесных звезд. Женщина не посмела выбирать и вошла в келью на коленях прямо по камням. За ней следом полз студент.

Хэшан открыл глаза, взглянул и сейчас же снова их закрыл. Женщина приветствовала его.

– Давно уже я не приветствовала вас, родитель… Теперь я уже замужем… И вот мы вместе с мужем явились…

Хэшан долго сидел молча. Потом открыл глаза, взглянул и сказал:

– Ты, девчонка, сильно человеку надоела!

И больше не стал разговаривать. Муж и жена остались стоять на коленях. Прошло долгое время. Силы мышц окончательно ослабели, а камни, казалось, готовы были вдавиться в кости. Боль была совершенно нестерпимая.

Через некоторое время хэшан опять заговорил.

– Мула привели или нет? – спросил он.

– Нет, – отвечала жена.

– Муж с женой, сейчас же уходите, – продолжал он, – и быстро приведите мула.

Супруги поклонились, поднялись и заковыляли в путь. Затем, исполняя волю хэшана в точности, вернулись с мулом. Хотя они и не понимали, в чем тут дело, но ограничились тем, что пали на землю и повиновались.

Через несколько дней прошел слух, что виновник найден. Его казнили, и муж с женой стали друг друга поздравлять.

Прошло еще некоторое время… С гор прислали мальчика, который вручил студенту сломанную бамбуковину.

– Умерший вместо вас, – передал он, – вот этот государь…[272]

Затем мальчик передал студенту приказание похоронить бамбуковину и совершить похоронное жертвоприношение, чтобы разрешить таким образом обиду бамбука-дерева.

Студент осмотрел палку. На отломленном ее конце были следы крови. Он прочел молитвенное обращение и похоронил.

Муж и жена не решились дольше здесь жить и, спеша в пути день и ночь, вернулись к себе в Ляодун.

Змеиный питомник

В горах уезда Сышуй издавна уже существовал «двор погружения в созерцание»[273]. Вокруг на все четыре стороны – ни деревеньки, и людские следы вели сюда редко. В храме, как в гнезде, жил какой-то даос. Поговаривали, что внутри храма много больших змей, и путники старались обходить это место как можно дальше.

Раз как-то молодой человек пришел в эти горы, чтобы расставить силки для соколов. Забрался он в горы очень глубоко и на ночь нигде не мог найти себе приюта. Но вот вдали он усмотрел ланьжо и сейчас же устремился туда, ища ночлега.

– Господин, послушайте, – вскричал в испуге даос, – зачем вы сюда пришли? Счастье ваше, что деточки[274] вас не заметили!

Затем сейчас же усадил гостя и сварил ему кашу. Гость еще не кончил есть, как вползла огромная змея толщиной обхватов в десять. Подняв голову, она уставилась на гостя, и гневные глаза ее метали молнии. Гость был в ужасе… Даос ударил змею ладонью по лбу и крикнул: «Вон!» И змея, опустив голову, поползла в восточную келью, причем долго вилась-извивалась, прежде чем все тело ее наконец убралось. В келье она свернулась блюдом, и все пространство было ею занято целиком.

Гость в сильном страхе трясся и трепетал.

– Эту я выкормил сам, – говорил даос. – Если я здесь, то не беда. Горе вам было бы, если бы вы один ее повстречали!

Только что гость уселся, как опять вползла змея, несколько меньше первой, обхватов так приблизительно на пять, на шесть. Увидя гостя, она сейчас же остановилась, засверкала, заметала глазами, высунула язык – как и та, первая. Даос опять прикрикнул на нее, и она точно так же убралась в ту же комнату. Однако там ей не было места, чтоб улечься, и целая половина ее стала виться по балкам. Штукатурка стены так и шуршала, осыпаясь под ее движениями. Ужас все более и более охватывал гостя, и он не спал всю ночь, поднялся пораньше и собрался уходить.

Даос пошел его провожать. Выйдя за двери кельи, гость увидел змей на стенах, крыльцах, толщиной с чашку, чайную или винную, которые то ползали, то лежали в бесконечном количестве. Увидя незнакомого человека, они приняли вид готовых его съесть.

В ужасе гость шел, прижавшись к локтю даоса, который проводил его к выходу из ущелья и пошел обратно.

Сумасшедший даос

Помешанный даос – не знаю ни фамилии его, ни имени – пребывал в Мэншаньском храме. Он то пел, то плакал, не проявляя постоянства, и никто не мог его разгадать. Однажды кто-то видел, как он варил себе на обед камень.

Как-то на празднике «двойной девятки»[275] один из представителей местной знати, захватив с собой вина, поехал в горы, причем велел накрыть повозку зонтом[276]. После попойки он проезжал мимо этого храма. Лишь только он поравнялся с дверями, как даос, босой